Книга Призраки Белого Мыса, страница 86 – Олеся Павлова

Теперь, лёжа в «буханке» и глядя в металлический потолок, он думал о том, что «иначе», возможно, выглядит именно так. Тёмная усадьба. Женщина в белом. Петля, которая забирает людей и не отпускает. И если где-то в такой же петле застряла Лена — он должен понять, как эти петли работают. И как их разрывать.

Он закрыл глаза. Дождь стучал по крыше. Где-то глубоко внутри он всё ещё слышал её голос: «Ты теперь навсегда».

Артём открыл глаза. Вера стояла у заднего борта машины — полупрозрачная, колеблющаяся, как отражение в воде, если бросить камень. Смотрела на него сквозь металл и улыбалась, а жемчуг на её шее слабо светился, будто в каждой бусине горела крошечная свеча.

— Ты не спишь, — сказала она, и голос звучал внутри головы, минуя уши. — Это хорошо. Сон — убежище для слабых, а ты сильный, ты всегда был сильным, поэтому я выбрала тебя.

— Что тебе нужно? — голос Артёма прозвучал глухо и устало, но он не боялся. Страх ушёл ещё там, в подвале, оставив после себя только пустоту и странное, болезненное любопытство.

— Не мне, — она покачала головой, и жемчуг качнулся в такт. — Тебе. Твоя сестра здесь, я не лгала. Она заперта в одной из петель, совсем близко. Хочешь увидеть?

Он не успел ответить, потому что мир вокруг изменился. «Буханка» исчезла, и он стоял на лесной опушке — той самой, с которой сестра ушла в свой последний поход. Он помнил это место, помнил, как она оглянулась, махнула рукой и улыбнулась: «Я быстро, Артём, только фотографии сделаю и вернусь». Он хотел пойти с ней, но она отмахнулась: «Ты со своей опекой меня задушишь, я не маленькая». Ей было пятнадцать. Ей навсегда осталось пятнадцать.

Теперь он снова стоял на той опушке, и она была там — у кромки леса, с фотоаппаратом в руках, в той же зелёной ветровке, с тем же рюкзаком за плечами. Она не изменилась, не постарела ни на день, и в её глазах всё ещё горел тот самый азарт, с которым она уходила в лес в последний раз.

— Вера? — спросил Артём. — Или это правда она?

— Это петля, — ответила Вера, и её голос звучал теперь не внутри головы, а снаружи, но сестра на опушке не реагировала. — Мгновение, которое повторяется вечно. Она идёт в лес, делает снимки, возвращается и снова идёт — бесконечно. Я могу впустить тебя в эту петлю, ты сможешь быть с ней, говорить с ней, даже вывести её, если найдёшь способ. Но для этого ты должен остаться — не со мной, с ней.

Артём смотрел на сестру. Она подняла фотоаппарат, навела на что-то в кронах сосен и нажала спуск. Он слышал этот звук — характерный щелчок затвора, который знал с детства.

И вдруг заметил: фотоаппарат в её руках был не тот. Она снимала на старый отцовский «Зенит», тяжёлый, с потёртым корпусом и царапиной на нижней крышке. А этот был лёгкий, чёрный, современный. И висел на плече не на кожаном ремешке, а на нейлоновом, с яркой оранжевой строчкой.

— Подожди, — сказал он. — Где «Зенит»?

Она остановилась, обернулась. Улыбка дрогнула.

— Сломался, — ответила она. — Я новый купила. Ты разве не помнишь?

Он помнил. «Зенит» лежал у него в «Буханке», в бардачке. Он забрал его из её рюкзака, когда нашёл его в овраге. Плёнка внутри была проявлена, но не напечатана. На последнем кадре — он сам, двадцатилетний, щурящийся от солнца.

— Ты не она, — сказал он.