Книга Призраки Белого Мыса, страница 63 – Олеся Павлова

Глеб шагнул внутрь. Воздух здесь был другим — не застоявшимся, а словно потревоженным только что. Ему даже показалось, что он уловил слабый, почти невидимый глазу, след тепла, оставленный тем, кто вышел отсюда за мгновение до его прихода. Он подошёл к столу, посмотрел на тетрадь в кожаном переплёте и раскрыл первую страницу. Почерк был изящный, но неровный — так пишет человек, который сначала долго не брал в руки перо, а потом уже не мог остановиться. Выцветшие коричневатые чернила складывались в слова.

«12 мая 1908 года.

Сегодня я впервые увидела его без мундира. Он стоял в саду, у старой яблони, и смотрел на озеро. Был вечер, солнце садилось за сосны, и вода казалась расплавленным золотом. Я подошла сзади, хотела окликнуть — и не смогла. Что-то остановило меня. Может быть, то, как он стоял: неподвижно, спокойно, будто врос в эту землю и стал её частью. Я подумала тогда: вот человек, который никуда не уйдёт. Вот человек, с которым можно строить дом.

Он обернулся — и улыбнулся. И я поняла, что этот дом уже построен. Ещё без стен, без крыши, без единого гвоздя — но уже настоящий. Потому что дом — это не дерево и не камень. Дом — это когда тебя ждут.»

«15 октября 1911 года.

Митеньке сегодня исполнился год. Он сделал первые шаги — от кроватки до окна, целых пять шажков, и я плакала от счастья. Павел смеялся и говорил, что я слишком впечатлительная. А я смотрела на них — на мужа, на сына — и думала: Господи, за что мне всё это? За что такое счастье?

Иногда мне страшно. Не за себя — за них. Если с ними что-то случится, я не переживу. Я знаю, что нельзя так думать. Это называется суеверием, и батюшка в прошлое воскресенье говорил в проповеди, что страх за близких — это тоже проявление маловерия. Но я всё равно боюсь. Когда Митенька кашляет, у меня холодеет сердце. Когда Павел задерживается в городе, я не сплю до рассвета.

Наверное, это и есть любовь. Не та, о которой пишут в романах, — лёгкая, красивая, с балами и признаниями. А другая, простая: когда ты готова отдать всё, чтобы они были живы. Чтобы они просто были.»

«27 января 1913 года.

Павел вернулся из Петербурга с кашлем. Говорит, что простыл в дороге — всю ночь просидел в нетопленом вагоне, потому что паровоз сломался. Я вызвала врача. Врач сказал, что ничего серьёзного, обычный бронхит, велел пить тёплое молоко с мёдом и не выходить из дома. Но я видела его лицо. Он сам не верил в то, что говорил.

Сегодня он не встал с постели. Кашель стал глубже, как будто рвётся откуда-то изнутри. Я сидела рядом, держала его за руку и молилась. Митенька спрашивал, когда папа поправится. Я не ответила.

Господи, если Ты слышишь меня, — пусть это буду я. Не он. Пусть я заболею, пусть я умру, только оставь мне его. Оставь моего мужа. Оставь отца моему сыну. Я ничего больше не прошу.»

«2 марта 1913 года.

Митенька ушёл вслед за отцом. Врач сказал — скарлатина. Осложнение на сердце. Он угас за три дня.

Я держала его за руку, когда он перестал дышать. Рука была тёплая, маленькая, с обломанным ноготком на указательном пальце — он защемил его в шкатулке, когда доставал оловянного солдатика. Я помню эту ручку с того дня, как впервые взяла его на руки. Помню, какая она была крошечная, как он сжимал мой палец всем кулачком и не отпускал.