Книга Туманные души, страница 81 – Олеся Павлова

* * *

Женя даже не удивилась, когда туман развернулся и напал на них. Она приготовилась увидеть лабораторию, микроскоп, исчезнувшие образцы, лица коллег, которые не поверили ей пять лет назад, но вместо этого почувствовала боль. Резкую, скручивающую, какой не чувствовала никогда в жизни. Боль началась где-то в пояснице и волной прокатилась вперёд, сжимая внутренности так, что потемнело в глазах. Она охнула и согнулась пополам, но чьи-то руки уже подхватили её с двух сторон - крепкие, уверенные, не дающие упасть. Женский голос, спокойный и даже скучающий, произнёс над ухом: «Так, спокойно. В обморок не падаем. Давай-ка потихоньку».

Она попыталась открыть глаза, но свет резанул так, что пришлось зажмуриться. Белый, слишком белый. Лампы дневного света гудели где-то над головой. Она не понимала, что происходит, боль не оставляла времени на раздумья. Она возвращалась каждые несколько минут, скручивала её, заставляла кричать, а потом отпускала, оставляя мокрой и дрожащей. И голос, который говорил: «Дыши. Короткий вдох - выдох. Ещё раз. Умница».

Она не понимала, что происходит, вернее, понимала, но отказывалась верить. Этого не могло быть. Она не могла рожать. Это просто боль, просто какое-то дикое совпадение симптомов. Но та же женщина, что велела ей не падать в обморок, вдруг наклонилась, деловито поправила её ноги, развела их чуть шире, зафиксировала в подставках, и этот простой, привычный жест разбил все её отговорки. Она рожает. Прямо сейчас.

Она не знала, сколько это длилось. Время исчезло, остались только схватки - одна за другой, как волны, накрывающие с головой. А потом наступил момент, когда тело вдруг сказало: «Сейчас». И она поняла: сейчас. «Тужься, - скомандовал мужской голос. - Давай, давай, ещё раз!» Она тужилась, зажмурившись, вцепившись в поручни кресла, чувствуя, как всё её существо собирается в одну точку. И вдруг услышала крик. Тонкий, возмущённый, самый прекрасный звук в мире. «Мальчик, -сказал кто-то. - Хороший, здоровый мальчик».

Его положили ей на грудь, и Женя замерла, боясь дышать. Он был тёплый, невероятно тёплый, и пах чем-то особенным. Крошечные пальцы сжимались и разжимались. Глаза, ещё мутные, смотрели куда-то сквозь неё. И Женя тихо, беззвучно заплакала. Ей казалось, что весь мир сузился до этого маленького существа на её груди.

Их перевели в послеродовое отделение. Светлые стены, окно на больничный парк, тишина, которую нарушало только сопение младенца в прозрачной люльке. Женя лежала и смотрела на него, не в силах уснуть. Он спал, причмокивая во сне, и бровки его хмурились, как будто он решал какую-то важную задачу. Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь открылась и вошёл муж. Он остановился на пороге, увидел ребёнка и замер. Женя видела, как он смотрит на сына - не дыша, не моргая. Потом он подошёл к кровати, сел на край и взял её за руку. Его пальцы дрожали. Он не сказал ни слова, просто сидел и смотрел то на неё, то на ребёнка, и в его глазах стояло выражение, которого она никогда у него не видела. Растерянность. Благоговение. Счастье.

— Там, в автомате, розы кончились, - сказал он. - Пришлось брать гвоздики. Я подумал, ты меня убьёшь.

Женя посмотрела на букет - три белые гвоздики, перевязанные больничной резинкой, - и фыркнула.