Книга Туманные души, страница 82 – Олеся Павлова

— Дурак, - сказала она.

— Я знаю, - согласился он, и улыбнулся.

Первые недели прошли как в тумане - бессонные ночи, бесконечные кормления, запах молока. Женя не помнила, чтобы когда-нибудь так уставала, но эта усталость была счастливой. Она могла часами смотреть, как он спит - смешно причмокивая во сне, сжав кулачки. Могла сидеть над кроваткой и просто слушать его дыхание. Муж говорил, что она помешалась. Она не спорила.

Мальчик рос. Первая улыбка - беспричинная, во сне, но Женя уверяла мужа, что это он ей. Первый зуб - она обнаружила его, когда кормила, и ахнула от неожиданности, а он смотрел на неё круглыми глазами и, кажется, сам не понимал, что произошло. Первый раз, когда он перевернулся со спины на живот - Женя как раз отвернулась за подгузником, а когда обернулась, он уже лежал на животе и таращился на неё, будто говоря: «Ну и что ты там копаешься?»

Она фотографировала его каждый день. Телефон был забит снимками, и она всё равно не могла остановиться. Вот он в ванночке - мокрый, возмущённый, с надутыми щеками. Вот он в слинге у неё на груди, пока она готовит ужин. Вот он с отцом - уснул у него на плече, и муж сидит, боясь пошевелиться. Жене казалось, что её жизнь всегда была такой - полной, тёплой, осмысленной.

Они гуляли в парке, когда ему исполнилось полгода. Был тёплый осенний день и пахло прелой листвой. Женя катила коляску по аллее, а он сидел, вцепившись в бортики, и смотрел на мир круглыми глазами. Каждый лист, каждая собака, каждый прохожий вызывали у него бурный восторг. Он тянул руки ко всему подряд и гудел, как маленький паровоз. Женя смеялась и думала, что это и есть счастье.

В восемь месяцев он впервые встал в кроватке, держась за бортик. Женя вошла в комнату и замерла на пороге. Он стоял на нетвёрдых ногах, покачиваясь, но упрямо не отпускал руки. Увидел её, и заулыбался. И в этой улыбке было столько гордости, столько радости, что у неё перехватило горло. «Ты стоишь! - закричала она. - Ты стоишь!» Он засмеялся и тут же шлёпнулся на попу, но было уже неважно. Он стоял. Её сын стоял.

В год он сделал первый самостоятельный шаг. Настоящий, осознанный - от дивана к креслу, с круглыми от усердия глазами и растопыренными руками. Женя ловила его на полпути, подхватывала, кружила, а он смеялся и хватал её за волосы. Муж стоял в дверях и улыбался. Она помнила эту минуту до мельчайших подробностей: солнечный свет, падающий на пол, запах кофе из кухни, тёплые ладошки сына на своих щеках.

И эти ладошки вдруг исчезли. Она стояла на коленях в мокрой траве и прижимала руки к груди. Пустые, холодные руки. Её тело ещё помнило. Плечо помнило тепло его щеки, он всегда засыпал, прижавшись к ней, и сонно теребил пальцами край её футболки. Ладони помнили его вес - годовалого, уже тяжёленького, но ещё такого маленького, что помещался у самого сердца. Ноздри ещё ловили его родной запах, тот самый, в который она зарывалась лицом каждый вечер, укладывая его спать. А уши ещё слышали его смех - заливистый, захлёбывающийся, тот, которым он заходился, когда она щекотала ему пятки.

И всё это исчезло в одно мгновение. Огромная, невыносимая пустота стремительно разрасталась у неё в груди, и в эту пустоту рухнуло всё - первый зуб, первый шаг, солнечный свет на полу, запах кофе из кухни, тёплые ладошки на щеках. Всё, что составляло её счастье. Всё, что было её жизнью.