Книга Туманные души, страница 78 – Олеся Павлова

Из его груди вырвался сдавленный крик, полный такой тоски, какой он не испытывал никогда. Он обнимал себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону, а слёзы - те самые, что он прятал от всех все годы, - текли по его щекам. У него никогда не было этой любви. Никогда не было этой мамы. И уже никогда не будет. Туман показал ему то, чего он хотел больше всего на свете, и разбил это вдребезги.

* * *

Ивар инстинктивно попытался отшатнутся от тумана, но не успел. Туман окружил его со всех сторон, поглотив запахи и звуки, стирая все ориентиры. Ивар приготовился увидеть иллюзию: бетонные стены тоннеля, тусклые лампы и уходящие в темноту рельсы. Но вместо этого дымка стала тоньше, мягче, она начала медленно обретать очертания. Сначала он услышал тиканье часов. Старые настенные часы с боем, такие были у них дома в Цесисе. В детстве он боялся этого боя, потому что часы гудели низко и долго, и ему казалось, что это голос чудовища, живущего в стене. Рихард дразнил его, а отец сажал на колени и чертил на клочке бумаги маятник, гири, шестерёнки. «Смотри: вот эта штука называется анкер. Она толкает колесо, и оно поворачивается ровно на один зуб. Раз - и тик. Раз - и так. Никакого чудовища, просто механика». У отца был талант объяснять.

Потом его окружил запах пирога из ревеня и мастики для пола. Половицы в их квартире были дубовыми, и мама натирала их мастикой, говоря, что это самое надежное средство. Туман рассеялся еще больше, и он увидел теплый жёлтый свет, лившийся из-под абажура, а в зеркале на стене он увидел себя. Ему было лет двадцать.

Донесся звон посуды и голоса. Ивар замер, узнав голос отца и брата. Голос брата был живым, с лёгкой хрипотцой, с вечной усмешкой.

— Я тебе говорю: атриум нужно делать выше. Иначе свет не будет падать на центральный пролёт. Ты в ГДР был? Нет, а я был. У них все новые вокзалы с атриумами - стекло, простор, люди поднимают головы и видят небо.

— У нас не ГДР, - отвечал отец. - У нас дожди и снег. Люди должны заходить в вокзал и не мокнуть под дождём, - отвечал отец. - Твой атриум - это огромная дыра в крыше. Красиво, спору нет. Но первую же зиму он не переживёт.

— Переживёт.

— Не переживёт. Я тридцать лет в этом городе живу и знаю, какие здесь снега. Ты снег с крыши сбрасывал? Нет. А я сбрасывал. И знаю, сколько его там скапливается.

— Пап, ты врач. Ты снег с крыши сбрасывал, когда мне пять лет было. С тех пор технологии изменились.

— Снег не изменился.

Ивар сделал шаг. Половица скрипнула, та самая, четвёртая от порога. На кухне замолчали.

— Ивар? - раздался голос отца. - Это ты?

Он открыл дверь и увидел их. Отец - в своей любимой рубашке в клетку, мама - с чайником в руках, и Рихард - закинув ногу на ногу, с карандашом в пальцах. И руки у него были целые. Ивар стоял на пороге и не мог вдохнуть. Он вспомнил тот день, когда узнал, что Рихард повредил руки на переплавке леса в Ирландии. Вспомнил, как отец умер через год после переезда в Россию, а мать вернулась в Латвию одна. Вспомнил, как их выставили из этой квартиры, когда Союз распался и у дома появился владелец. Вспомнил всё, а потом всё это исчезло, потому что Рихард подвинул ему стул и сказал:

— Ты чего застыл? Садись, глянь. Папа считает, что атриум протечёт. Скажи ему, что он не прав.