Книга Туманные души, страница 75 – Олеся Павлова

Одним утром Ульяна подошла к холсту, чтобы начать новый пейзаж, хотелось написать что-нибудь городское, с каналами и мостами, но рука сама вывела тёмную воду и старые сосны по берегам. Она смотрела на холст и не понимала, откуда взялся этот образ. Она не знала такого места. Но рука двигалась уверенно, смешивая краски, находя нужные оттенки, и озеро на картине оживало, оно проявлялось на холсте мрачное, тревожное, чужое.

На следующий день она попыталась рисовать другое, и снова вернулась к озеру. И через день. И через неделю. Это стало наваждением. Она не могла рисовать ничего, кроме этого озера. Оно выходило разным - то в утреннем тумане, то в закатном свете, то под серым небом. Но всегда одним и тем же. Она не знала, почему её туда тянет, но ничего не могла с собой поделать.

Муж, заглянув в мастерскую, заметил, что все её новые работы – одно и то же озеро. Он не спрашивал, просто стоял и смотрел. Потом сказал:

— Красивое. Но тревожное.

— Я знаю, - ответила Ульяна. - Не могу остановиться.

— Может, не надо останавливаться? - сказал он и странно улыбнулся. - Может, оно хочет, чтобы ты его рисовала.

Она не поняла, что он имел в виду. Но продолжала рисовать.

А потом на картинах стала появляться женщина. Сначала просто тень между соснами, как едва заметный силуэт, который Ульяна даже не помнила, как вывела. Она заметила его только когда отошла от холста. Подошла ближе, всмотрелась. Женщина стояла у кромки воды и смотрела куда-то вдаль. Ульяна пожала плечами и оставила как есть.

Но на следующей картине женщина появилась снова. Теперь она была ближе, уже не тень, а фигура в синей ветровке, с тонкими пальцами и светлыми волосами, убранными в небрежный пучок. Ульяна смотрела на неё, и в груди защемило от непонятной тоски. Она хотела закрасить фигуру, но рука не поднималась.

Через неделю женщина в синей ветровке появилась снова. Теперь её лицо было почти чётким. Ульяна вгляделась в него и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она знала эту женщину. Она любила её. Но не могла вспомнить, кто она.

Ульяна попыталась не рисовать её. Но рука сама выводила знакомый силуэт. Женщина в синей ветровке возвращалась снова и снова, и с каждым разом Ульяне становилось всё тревожнее. Она не могла вспомнить, кто это, но знала, что любит её. Знала, что виновата перед ней. Знала, что что-то случилось - что-то страшное, непоправимое. Но память молчала.

Однажды Ксюша зашла в мастерскую и остановилась перед последней картиной. Долго смотрела на неё, склонив голову набок.

— Мам, а кто эта тётя? - спросила она.

— Я не знаю, - ответила Ульяна. И это была правда.

— А почему ты всё время её рисуешь?

— Не знаю.

— Она грустная, - сказала Ксюша. - Как будто потерялась.

Ульяна ничего не ответила. Но слова дочери застряли в ней, и вечером, укладывая Ксюшу спать, она вдруг поймала себя на том, что смутно помнит какую-то сказку, которую никогда не рассказывала, про девочку, которая жила у озера, и про маму, которая ушла и не вернулась.

Ночью она снова проснулась от тишины. Сердце колотилось. В голове крутилась одна и та же фраза: «Я должна что-то найти. Я должна что-то найти». Но что именно, она не помнила. Она встала и пошла в мастерскую. Зажгла свет. Подошла к последней картине. Женщина в синей ветровке смотрела на неё с холста. И Ульяна вдруг поняла, что знает её имя. Оно вертелось на языке, как забытое слово, как мелодия, которую слышал в детстве, а потом забыл навсегда. Она стояла перед картиной и беззвучно шевелила губами, пытаясь вспомнить. И не могла.