Книга Туманные души, страница 15 – Олеся Павлова

Кристиан стоял на террасе и смотрел, как солнце опускается за озеро, окрашивая воду в цвет старой меди. Из дома доносились голоса — смех детей и внуков, звон посуды, обрывки разговоров, и все эти звуки сливались в единую мелодию, которую он слушал уже много лет и от которой никогда не уставал. Он чувствовал, как грудь распирает от чего-то, чему не было названия, и вдруг подумал, что вот оно. То, ради чего всё было. Не усадьба, не карьера, не его научные труды. А этот закат, этот дом, эти голоса. Просто тихий летний вечер, который никуда не спешит.

— Папа! — Аксель вышел на террасу, держа на руках младшего сына. Мальчику был год, он недавно научился ходить и теперь, устав, прижимался к отцу. Увидев деда, он потянулся к нему. — Ты где пропал? Мы уже хотели садиться без тебя.

— Иду, — сказал Кристиан.

Он шагнул к двери, взялся за ручку, и в тот миг, когда пальцы сжали холодный металл, всё исчезло. Терраса под ним стала мхом, небо над головой сомкнулось серой пеленой, а голоса, только что звучавшие рядом, стихли. Он остался стоять на четвереньках в мокрой траве, ещё чувствуя на губах улыбку, с которой обернулся к Акселю. Ещё слыша в груди то тепло, которое поднялось при виде внука.

А потом он вспомнил. Вспомнил всё разом, без подготовки, и его согнуло пополам, как от удара. Он помнил, как держал на руках новорождённого сына, помнил влажную тяжесть свёртка и запах детского мыла. Помнил первые шаги дочери — четыре шажка от кроватки до окна, и Элин смеялась у него за спиной. Помнил их голоса, их лица, их письма. Помнил всё это так же ясно и подробно, как помнят события своей единственной, подлинной жизни. Но жизни не было. Был только туман, который показал ему всё это, а теперь оставил с памятью и любовью, которым некуда было деться.

Кристиан стоял на коленях в мокром мху, прижимая ладони к груди, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он любил своих детей. Любил жену. Скучал по ним так, словно потерял их только что, и одновременно знал, что терять было некого. Их не существовало. Никогда. И эта любовь, живая и настоящая, осталась в нём навсегда, обращённая в пустоту, и ей некуда было уйти, не во что было превратиться — только в боль. Чистую, беспримесную, бесконечную боль.

Туман перед ним перестал быть просто мглой. Он потемнел, сгустился в центре и из этого сгустка выступила фигура - тёмный, огромный, колышущийся силуэт, сотканный из холода и запаха лежалой шерсти. Кристиан почувствовал, как ледяные пальцы просунулись под рёбра и сомкнулись на позвоночнике. Холод был такой, что он перестал чувствовать собственное тело. Осталась только боль — та самая, что рвала его изнутри: память о жене и детях, о тридцати годах, которых не было. И эта боль отозвалась на прикосновение, как натянутая струна. Она стала острее, ярче, невыносимее, он почувствовал, как его любовь, его тоска, его память вытекали из него, словно кровь из открытой раны, и перетекали в тварь. Та становилась плотнее, реальнее с каждым мгновением. Она питалась им, его страданием, его жизнью. Ещё секунда — и он забудет, как пахли волосы Акселя. Ещё две — и не сможет вспомнить смех Ингрид. Ещё три — и от Элин останется только имя, пустое и глухое. Он этого не допустит. Это его. Его дети, его жена, его тридцать лет счастья, даже если их никогда не существовало. Они его, потому что он их любит. И эту любовь у него не отнимут. Он рванулся назад, выдирая себя из ледяной хватки, и закричал: — Нет! Не отдам!