Книга Во чреве кита, страница 90 – Даниель Краус

Жизнь на этом не заканчивается. Бактерии пожирают жир внутри костей кита. При этом образуется сероводород. Который питает микробы. Вскоре кости исчезают под сверкающими коврами червей, светящимися бактериальными ковриками моллюсков, мидий, улиток и лимпетов. Сотни видов на протяжении десятилетий, столетий. Наконец кости настолько обгрызены, что образуют нечто вроде кораллового рифа — совершенно новую экосистему жизни.

В проповедях это называют причастием.

Джей улыбается, сжимается ещё сильнее. Умереть здесь гораздо лучше, чем умереть на суше, где его бледный, зловонный труп одели бы и надушили, только для того, чтобы скорбящие, стремящиеся избежать подобной участи, показывали ему задницы, а затем зарыли бы в переоценённую землю, из которой его лучшей надеждой на бессмертие стала бы окаменение: камень в будущем музее, выставленный рядом с другими давно умершими курьезами.

Нет, спасибо. Один билет на наблюдение за китами.

Он пребывает в благоговейном трепете. Станет предметом благоговейного трепета. Сын, брат, отец.

(Нам жаль, что тебе не удалось выбраться)

Дрожащий голос Митта, запертый в угасающем теле кита.

Кивок Джея вызывает рябь в желудочном шламе.

— Всё в порядке.

(Мы слабы)

— Всё в порядке, папа.

(Мы скоро умрём)

— Папа. Папа. Тсс.

Тсс: Митт сотни раз заставлял Джея замолчать за те дни, пока Джей не осознал, как его детская болтовня портит тихую идиллию отца. На пляже, где Митт часами прислушивался к океану. На лодке, где Хьюи ловил рыбу, а Митт был очарован волнами, только волнами. Под водой Джей стремительно перемещался от камня к камню, от существа к существу, в то время как Митт израсходовал половину своего баллона, изучая одно-единственное дерево ламинарии. Как мир мог быть «скучным и однообразным, - а затянувшаяся бездеятельность Митта — нет?

Теперь Джей понимает. Всё, чему он надеялся научиться после окончания учёбы и уезда из Монтерея, диплом в Беркли, работа в Йеллоустоуне — всё это здесь. Бесконечное внутри бесконечно малого.

Посмотри на живот. По-настоящему присмотрись к нему. Посмотри на колеи, проложенные по сосудам и жиру. Посмотри на бури Юпитера. Долины огня. Рушащиеся созвездия. Миллион слёз. Тропы через леса. Динозавры, будущие динозавры. Жёлтый полумесяц. Мужчины, женщины, змеи. Целующиеся губы. Серебряный ритуал колец. Пучки розовых шариков. Изогнутая спина возлюбленной. Детские пухлые щечки. Морщины пожилых людей. Расколотые континенты. Неверная дорога. Потоп. То, что утонуло и всплыло. Снегопад. Дерево, на которое можно залезть. Паутины. Солнечные вспышки.

Тсс. Видишь?

Последний проблеск биолюминесценции гаснет.

Джей, теперь уже ослепший, закрывает глаза, погружаясь в бархатную тьму, и проводит рукой по своему компенсатору плавучести, пока не находит аварийный зажим. Медленно он отсоединяет его. Большим пальцем он сжимает пружинную фиксирующую защелку внутрь, освобождая крючок. Он прижимает его к подушечке большого пальца. Возможно, он достаточно острый, чтобы оправдать своё прозвище. Он мог бы проткнуть себе яремную вену. Правда, для этого ему придётся снять капюшон, снять неопреновый бандаж с шеи. Всё это кажется таким сложным.

Он вспоминает, что Хьюи говорил об Иисусе и самоубийстве. Он думает о монастыре кармелитов. Он думает о грудной клетке святилища размером с кита. Он позволяет защелке упасть в грязь — и она исчезает.