Книга Во чреве кита, страница 84 – Даниель Краус

Именно это Джей слышит сейчас.

Он задерживает дыхание — здесь, на поверхности, это безопасно — и пытается услышать что-то, перекрывая шум собственного сердца.

Там лодка. С людьми. Так близко, что Джей различает разные голоса: женщина, мужчина, испанский акцент, вопрос, смех. Звук не может проникнуть сквозь целый фут жира. Должно быть, он просачивается через пасть кита или носовой канал к дыхаловому отверстию. И если Джей слышит людей, то люди должны слышать…

— ПОМОГИТЕ!

Узкая трубка горла отражает крик Джея. Его разорванные барабанные перепонки шипят. Это самый громкий звук, который он издал с тех пор, как его проглотили — до сих пор какой смысл было кричать? Джей выплевывает регулятор и кричит изо всех сил, растягивая губы так широко, что они разрываются.

- ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!

Его паника приводит его в ещё большую панику. Он задыхается, потеет, дрожит, прислушивается так напряжённо, что аж больно, и вот! Вот снова эти люди! Они не сбежали, слава богу, но Джей не улавливает в их голосах ни беспокойства, ни растерянности, только радостный гомон.

- Я ВНУТРИ КИТА! ПОМОГИТЕ МНЕ! ПОМОГИТЕ МНЕ!

Кит брызгает водой. Люди на лодке аплодируют.

Джей давится кровью, горло у него переполняется кровью, словно там свой крошечный водолаз устраивает ад. Другая, более густая кровь хлещет на него. Кит тоже кровоточит откуда-то — через пищевод, может, через трахею.

Он откашливается и оглядывается, отчаянно ища идею, но луч солнечного света позволяет разглядеть лишь самые скудные детали окружающего пространства. Джей чувствует, как его рука скользит — это единственное, что удерживает его от долгого падения вниз.

— Что мне делать?

Кашалоты редко кормятся на поверхности. Эта пасть не откроется. Хуже того, кашалоты выдыхают струю из ноздрей всего четыре–восемь раз, прежде чем снова погрузиться под воду. А этот кит уже выдыхал струю, сколько? Три раза?

- Что, блядь, мне делать?

Еще один выброс: вот уже четыре. И крови тоже больше. Кит может опрокинуться и выпрыгнуть хвостом вверх в любую секунду, и на этом всё закончится, как бы высоко Джей ни залез, как бы упорно ни боролся. Ему почти удалось справиться в одиночку, как он и хотел. Но это никогда не должно было быть целью.

— Папа!

Снаружи: болтают лодочники.

— Папа! Пожалуйста!

Внутри: горло расширяется, пока легкие сдуваются.

- Папа! Очнись!

И вот тогда дамбы Джея оказываются бумажными, а не кирпичными.

Джей плачет.

Как не плакал с детских лет. Он чувствует себя безрассудным, вышедшим из-под контроля. Слёзы — как осколки льда в жару. Он забыл, как именно плакать. Как это забивает нос. Как остро щиплют слёзы. Он не просто плачет, он рыдает, он вопит, извергая эмоции, подобно фонтану, а глотки гнилого воздуха впиваются в кровоточащие лёгкие, зажатые сломанными ребрами и придавленные переломом тазобедренного сустава.

Просто разбитый.

- Проснись, папа, ты мне нужен!

(Мы слышим)

(Ты)

Слабый — но эта узловатость Митта Гардинера — спасательный круг.

- Что мне делать?

Пока рак не перехитрил его, Митт мог выпутаться из любой подводной передряги, где угодно и когда угодно. То, что осталось от старика внутри кита, принимает вызов, возможно, в последний раз.

(За что ты держишься)

Джей воспринимает это как одну из загадок Митта. Он держится за многое. Он держится за веру в то, что сестры снова примут его за то, что он пытался найти останки Митта. Он держится за надежду, что мама простит его за то, что последние два года он провёл у камина и за столом чужой семьи. Он держится за портрет, который нарисовал Митту в уродливых тонах: беззаботность презрения, поднятие самолюбия, когда смотришь только вперёд, никуда больше.