Книга Во чреве кита, страница 40 – Даниель Краус

Ещё одна банка раздавлена. Кровь над левым глазом. Теперь две вертикальные полосы, как у клоуна.

— Надо взорвать лодку. Прямо сейчас. Чтобы тот, кто получит её следующим, не смог продолжить этот цикл. У меня в машинном отделении корзина с промасленными тряпками. По полной, Джей. Взорви. Её.

Глаза Джея сухие, настолько широко они раскрыты. Он снова смотрит на причал, на волны высотой в три фута. Он мог бы прыгнуть в воду, попытаться доплыть.

— Давай, посмотри как следует на свою драгоценную землю. - Смех папы громкий, безмелодичный, маниакальный. Переходит в кашель: кровь, похожая на резиновые нити. - Мы не вернёмся. Мы будем сидеть на этой палубе и пить, пока не превратимся в нечто, что киты смогут легко проглотить. Мы им это должны, не так ли?

Он топает обратно по палубе. По гнилой палубе.

— Уважать зверя — это не глазеть на него через стекло в музее или с палубы чартерного катера. Уважать зверя — это жить с ним. Инуиты построили всё своё общество вокруг кита. Один кит кормил целую деревню. Каждая часть этого кита становилась частью их жизни. Инструментом для работы или магией для шамана — туурнгака. Чёрт. Где эта кружка? Кружка с надписью «СПАСИТЕ КИТОВ. -Я хочу её, Джей, чтобы разбить.

Две толстые полосы крови стекают по щекам папы от ударов пивными банками, теперь ещё одна — по шее, слюна с признаками недиагностированной мезотелиомы. Он ходит туда-сюда по оцепленной лентой зоне, где упала пара из Омахи. Джей прижался к другому поручню, готовый перепрыгнуть через него, если что-то случится. На случай, если папа тоже упадет с лодки, и Джею придется спасать его пьяную задницу. Или если Джей решит доплыть до берега — вариант, который с каждой секундой кажется всё менее безумным.

— Охотники на китов из племени инуитов жили отдельно от остальной группы. Выходили на каноэ. На крошечных каноэ. И это не были неравные бои — у них не было китобойных пушек, как те, что придумали позже. Ты сражался за этого кита. Ты умирал за него. За каждого убитого кита тебе делали татуировку. Настолько это было важно. Настолько важно, что если ты умирал, тебя мумифицировали и всё равно брали с собой на следующую охоту.

Папа кашляет. Татуировки блестят, словно их только что нанесли. Глаза золотистые, как пиво в сумерках.

— Ты сделаешь это для меня, Джей? А? После того, как мы взорвём эту лодку? Оттащишь мою мёртвую задницу обратно на корабль? Сделаешь из меня гарпун? Они так тоже делали. Думаю, я был бы счастлив в роли гарпуна. Без угрызений совести.

Джей уставился на него. Правильных ответов нет.

Может, это из-за наклона палубы, но папа подходит быстро — через секунду он уже стоит, нависая над Джеем, с красными выпученными глазами, а на подбородке кровь смешивается со слюной и пивом.

— Сколько тебе уже лет, а ни одной татуировки? Смотри, смотри.

Папа наливает пиво на ладонь, смачивает в нём два пальца. Он прикасается этими пальцами к щеке, проводит ими вбок. Кровь размазывается горизонтальной полосой. То же самое он делает с другой стороны: две щеки, два креста. Это придаёт его одурманенной голове новую ориентацию, дикую ясность, словно его лицо содрали и прикололи к доске.

Папа оторвал язычок от банки пива, поднял руку Джея за запястье, как ребенка, и вложил язычок ему в ладонь.