Книга Кризис Ж, страница 238 – Евгения Батурина

— Угу. А снега, кстати, и правда много, – заметила Антонина, надевая капюшон. – За городом, что называется, зима-зима-зима. Я уже ушей не чувствую.

Вернулась Маруся, принесла нам всем по жареному пирожку с повидлом и добрые вести:

— Там есть Михаил на уазике. Он сказал, что теоретически может добросить нас до Сухих Прудищ.

— А практически?

— А практически у уазика пробито два передних колеса. Но Михаил решает вопрос, – успокоила нас Маруся. – Только вот он сомневается, что в Сухих Прудищах есть музей…

Через полчаса, съев по пирожку и напившись кофе «три в одном» из кафе «одного окна», мы погрузились в уазик сомневающегося Михаила. Михаил был мал ростом, длиннорук, черноглаз и крайне ворчлив. Как сел за руль, так не переставая бормотал тихие проклятия миру до самых Прудищ. Возможно, его уазик работал на недовольстве, а не на бензине. Впрочем, проклинать было что: промерзшая намертво дорога от Разореново до Прудищ состояла исключительно из колдобин, рытвин и ухабов. Мы помимо нашей воли прокатились на мегаэкстремальных американских (хотя каких американских, самых что ни на есть русских) горках. Ап – летим вверх под Михаилово «итить!», оп – падаем на дно ямы под «едрить!». Я периодически ловила ощущение невесомости, и каждый раз в такие моменты Михаил мелко крестился на иконы, прилепленные над магнитолой. Руль он при этом храбро отпускал.

— Ну, допустим, на Шварцмане мы бы сюда не доехали, – заключила я, когда Михаил, буркнув «говорил же, довезу», круто развернулся у ржавой будки неизвестного назначения и, нисколько не жалея плохо залепленных передних колес, отбыл в сторону Разореново.

— Надеюсь, не зря вез, – вздохнула Антонина, оглядывая окрестности. – Хотя я уже не помню, зачем мы приехали и кто вы такие. Из меня вытрясло воспоминания последних трех лет. А еще боюсь спросить, как мы поедем обра…

— Смотрите, – вскричала Маруся, – «музей» написано! «Музей Шишкина»!

Мы с Антониной увидели впереди красную светящуюся надпись: «ЕЙ ШИШ». Она располагалась над ладным коричневым домом с резными окнами. Некоторые буквы не горели, зато оставшиеся дарили трем потенциальным посетительницам музея надежду. Маруся первой подбежала к дому, постучала. Раздались торопливые шаги, дверь распахнулась, и мы увидели самого счастливого человека в мире. Лицо его сияло улыбкой, которая легко затмевала вывеску «ЕЙ ШИШ». Человек был одет в фиолетовый костюм-тройку с розовым галстуком-бабочкой.

— Добро пожаловать! – сказал человек. – Проходите! Нагинайло!

И протянул каждой из нас руку для приветствия. «Нагинайло», как быстро обнаружилось, означало фамилию, а не предупреждение.

— Нагинайло Петр Федорович, – пояснил человек в костюме, когда мы втроем (кстати, пригнувшись) вошли в дом. – Создатель и смотритель музея Шишкина Николая Ивановича. А также в некотором роде односельчанин и сосед мастера!

— Здравствуйте, Петр Федорович, очень приятно, – заговорила Маруся, которую, похоже, ничего не смущало. – Мы приехали из Москвы.

— Замечательно, прошу надеть бахилы и ознакомиться с экспозицией. А позже посмотреть фильм о Николае Ивановиче, который создал ваш покорный слуга!

Мы натянули бахилы – огромные войлочные тапки с завязками – и прошли в первую, большую комнату. Обычную, уютную, как из кино – с круглым столом, тяжелым книжным шкафом, лампой под шелковым абажуром и парой кресел. В правом кресле дремала полосатая кошка.