Книга Кризис Ж, страница 186 – Евгения Батурина

— У кого еще какие тайны? – спросила она, шаря по полкам. – Мамочки, тут на чае написано «очень крепкий». В нашей ситуации это опасно. Другой возьму.

У Маруси как раз получился кораблик, и она презентовала его Лене на салфетке:

— Яхта «Елена»!

Чайник забурлил, заволновался, Антонина успокоила его, нажав на рычаг, а Лена сказала вдруг:

— Надо же, «Елена». А мой папа меня не хотел называть Еленой. Хотел Эленой. Но когда я родилась, мама его отговорила.

— А твоего папу зовут Витя! – с восторгом сообщила Маруся. – Потому что ты – Елена Викторовна!

— Ага, – Лена вытащила из яхты мачту-зубочистку и вставила ее обратно. – Только папа Витя меня ненавитя. Нена… видит!

— А вот и тайна, – обрадовалась Антонина Витиной ненависти. – Выкладывай!

— Ой да ну, – пьяно покачала головой Лена. – Мы были у нас на даче под Тулой на папин день рождения. Папа сцепился с моим мужем из-за шашлыка. Папа всегда мариновал мясо в майонезе, а муж хотел в луке с уксусом, как его дед делал. Разругались, папа вообще вспыльчивый. Начал орать: «Тебе шашлык доверять нельзя, а я тебе, паскуда, дочь доверил!» Муж на «паскуде» психанул, сказал, поехали отсюда. И я поехала. Папа сказал, я предательница и больше ему не дочь. Мама пыталась всех помирить, безрузуль-результатно, вот. Муж к ним теперь не ездит и не хочет, чтобы я ездила. Ну отпускает иногда, но мне там тяжело, душно… Папа так молчит! А возвращаюсь – муж тоже молчит, обижается. Я ж говорю, предательница.

Мы трое тоже помолчали. Не потому, что обижались. Я хотела высказать все, что думаю о папе Вите, безымянном Ленином муже и их манере обращаться с людьми. Но кава подсказала мне следующую реплику:

— В кефире.

— Что? – переспросила удивленно Лена.

— В кефире шашлык лучше мариновать, – пояснила я виновато.

Но Лена ничуть не оскорбилась. Вместо этого встала, поддерживаемая напуганной Антониной, на табуретку, схватилась одной рукой за висящее на стене бра в виде гнома и громко потребовала:

— А давайте проголосуем! Кто за кефир?

Я подняла правую руку, левой взяла чью-то, точно не мою, каву.

— А кто за майонез? – продолжила Лена и подняла руку.

Маруся щелкнула пальцами (терпеть этого не могу) и пошла в прихожую – за розе.

Вернулась, проголосовала за уксус-лук: ее папа Сергей маринует именно так. Антонина воздержалась – любит только ребрышки в соевом соусе с медом.

Дальше мы устроили еще немного розе-демократии: голосовали за окрошку (одна за кефир, двое за квас, Маруся внезапно за минералку – рецепт ее мамы), котлеты (надо класть в котлеты булку? – лучше наоборот, класть на булку котлету! – единогласно), пюре (Маруся добавляет сыр, Лена – яйцо, мы с Антониной обеих осуждаем). Собирались еще поднять тему правильного оливье, но отказались от нее: слишком скользкая. При слове «скользкая» Лена попросила снять ее с табуретки: вдруг стала бояться высоты. Зато в остальном осмелела.

— Вот не обижайтесь, только не обижайтесь, девочки, – начала она, и мы немного напряглись: мало ли какие у нее к нам претензии. Но Лена несколько раз включила-выключила бра-гномика и заявила максимально дерзко: – Вам не кажется, девочки, что вкус папайи нектоль-несколько переоценен? И он напоминает сладкую вареную морковку.

— А манго похоже на мыло, – подхватила Маруся.