Книга 13 минут радости, страница 71 – Евгения Батурина

С интуицией у нашей компании, видимо, было не очень: поезд остановился так, что мы оказались ровно посередине между открывающимися дверьми в вагон. Половина группы побежала к правым, половина к левым. Мы с Алейник шли налево предпоследними (она посекундно оборачивалась), прикрывал нас Митя Завадский, навьюченный аж тремя рюкзаками, в том числе почему-то моим.

— Ежа не вытряхни, – попросила я, неблагодарная, Митю, когда он, чтобы перевесить рюкзак поудобнее, сильно дёрнул плечом.

— М? – переспросил Митя, тем же плечом подвинув правый наушник: он, оказывается, ещё и музыку слушал.

— Ёж! – крикнула я, хотя кричать было уже не обязательно. – В рюкзаке мой ёж, фиолетовый, не потеряй.

— Ёж пристегнут, ёж в безопасности, – без тени улыбки сообщил Митя, и с этими словами мы оказались в мокром тамбуре.

Мы-то оказались, а Ермолаев нет. Я заметила его высокий силуэт снаружи, под табличкой «Царицыно». Перед собой Петя, как заправский официант в дорогом ресторане, держал гору чебуреков на бумажной прямоугольной тарелочке. Он бежал к вагону, делая длинными ногами впечатляющие прыжки, но явно не успевал. «Бли-и-и-н!» – произнесла Алейник и дёрнулась назад на платформу. Митя Завадский молча задвинул её обратно и сделал знак рукой: всё ок, ёж пристегнут. Стукнули двери тамбура, и тут же из глубины донеслись звуки баяна и не попадающий в ноты пьяненький голосок: «Толька-а-а песня-а-а остаётся с челове-кам!» «Песня остаётся с человеком, Петя остаётся с чебуреком», – подумала я. Вагонные двери стали медленно, с извинительным стоном, закрываться.

— Стоп-кран дёрните кто-нибудь! – взмолилась Алейник.

И тут откуда-то вынырнул коренастый Дима Дагиров, они с Митей схватили створки дверей, каждый свою, слаженно так, будто делали это тысячу раз, и растянули их ровно до той степени, чтобы добежавший Ермолаев впрыгнул в тамбур со словами: «Таська, харэ вопить, я тебе пирожок купил!»

Потом Алейник ещё немножко побила смеющегося Ермолаева, а он немножко порассказывал о своих приключениях у ларька («Тётка сдачу давать не хотела, так там сдачи на целый беляш, ну и пришлось…»), а машинист немножко поорал в хрипучее радио: «Не держите двери! Двери не держите!!! Следующая Покровская», – и мы наконец поехали.

Ермолаев, прожорливый, но не жадный, почти всю чебуречно-пирожковую стопку распределил между тамбурными знакомыми. Стоял только и кусал блаженно то от одного чебурека, то от другого и выгибал спину, когда из них вытекал сок, – чтобы не испачкать куртку.

Мне достались пирожок с повидлом и уютное место в самом углу: туда меня аккуратно передислоцировал Митя и рюкзак с ежом разместил рядом.

Я откусила от пирожка сверху, и снизу незамедлительно обнаружилась дырка, из которой показался завиток повидла.

Недавно мы всей группой смотрели в видеозале общежития фильм «Форрест Гамп», были под большим впечатлением. «Жизнь – коробка шоколадных конфет. Никогда не знаешь, какая начинка тебе попадётся». А наша жизнь – как жареный пирожок. Никогда не знаешь, откуда начинка вылезет.

Этой мыслью я, наклонившись к рюкзаку, поделилась с фиолетовым ежом. И стала думать о том, как приеду в Серпухов, встречу Бестужева и скажу, согласна ли я стать его девушкой.

Вообще-то об этом я думала уже где-то месяц. Особенно интенсивно – недавно, 14 станций по зелёной ветке от «Войковской» до «Царицыно». Очень послушно себя вела. Бестужев велел тогда, в другой электричке: «Подумай», – я так и делала. Не спросила его, почему размышлять надо именно до Нового года и могу ли я, например, посоветоваться с подругами. Так как прямого разрешения он не давал, а опыт выстраивания личной жизни у меня был нулевой (влюблённость в Шарафутдинова из школы и Мейсона из «Санта-Барбары» не в счёт), я молчала. «Хочу, чтобы ты стала моей девушкой», – сказал Бестужев. Я повторяла это про себя миллион раз: «хочу. чтобы. ты. стала. моей. девушкой». И репетировала ответ – причём как согласие, так и отказ. Отказывая во время этих репетиций, делала грустное лицо и готовилась заплакать, а соглашаясь – представляла, что он благодарно целует меня в губы. Так же, как поцеловал тогда, перед выходом, попросив подумать, но только дольше.