Книга 13 минут радости, страница 61 – Евгения Батурина

Вожатым нашего небольшого отряда был Митя Завадский. Самый старший, самый взрослый и без преувеличения самый умный. У нас у всех до журфака было детство, а у него – вполне себе биография. Митя жил с папой-геологом (почему-то без мамы), сменил шесть школ, в седьмой, самой глухой, внезапно выиграл конкурс по английскому языку и на год уехал в Америку по обмену. Вернувшись, окончил школу экстерном, год работал в Москве – заведовал видеотехникой в каком-то институте, ночами сторожил комиссионку и автостоянку американского посольства. Потом поступил на подготовительное отделение журфака, так называемый рабфак, и уже оттуда попал в нашу сто вторую. Он единственный постоянно работал в газете, единственный говорил по-английски как бог и единственный прочитал почти весь список по зарубежке просто так, по собственному желанию. Митя снимал квартиру на метро «Аэропорт» и с затянувшихся вечеринок уходил пешком в ночь. «Может, останешься уже?» – спросила Алейник однажды. «Не могу, надо кормить семью», – ответил серьёзно Митя, и мы понимающе кивнули. Ясное дело, зрелый человек, у него уже, наверно, жена и дети. Зрелому человеку было аж 19 лет. А кормить он уходил не семью, как потом выяснилось, а свинью – морскую свинку по имени Йося.

На Йосе, наверное, покончим с перечислением ахейских кораблей: остальные одногруппники в Вознесенском тоже появлялись, но реже, и в нашей с Алейник жизни участвовали меньше.

Из чего состояла та жизнь? Поначалу – из борьбы с соседкой Валентиной Трофимовной за телефон.

В коммуналке, где мы поселились, было четыре комнаты, кухня на четыре плиты, ванная и туалет. Одна комната наша, вторая пустая (точнее, заваленная хламом), третья – комната Шрёдингера, в которой не то жили, не то не жили маргинального вида супруги Шпеньковы, а четвертая принадлежала как раз Валентине Трофимовне, даме преклонных лет и непреклонного нрава. В общем коридоре на стене висел старый дисковый телефон. Валентина Трофимовна в первый же день, едва поздоровавшись, запретила нам с Алейник им пользоваться.

— Этот аппа’гат не для ваших ушей, – изящно грассируя, сообщила соседка. – За него плачу я лично из своих сбе’гежений, и плачу немало.

— Простите, конечно, но мы говорили с хозяином, и он, наоборот… – начала возражать Алейник.

— Не п’гощу, – оборвала её речь Валентина Трофимовна и скрылась за своей дверью.

С тех пор, стоило Алейник выйти из комнаты и сделать пару шагов к «аппарату», соседка материализовывалась в коридоре с видом гражданина, готового бороться за свои права. Пока Алейник набирала номер, Валентина Трофимовна молчала и только гневно наблюдала. Но, услышав первое «алло», вступала:

— Сколько можно ‘газгова’гивать! В это в’гемя мне пытаются дозвониться по важному делу!

Алейник невозмутимо затыкала одно ухо и говорила в трубку громче, всем корпусом демонстрируя: простите, Валентина Трофимовна, но у меня тоже характер имеется. Я, вышедшая в коридор вместе с подругой якобы в качестве моральной поддержки, умирала от неловкости и понимала, что сама никому ни за что звонить не буду.

Телефонная война длилась почти месяц, пока о ней случайно не узнал Митя Завадский. Я попросила его принести какую-то книгу на факультет, он сказал: «Позвони с утра, пожалуйста, напомни», – тут всё и открылось. Митя отреагировал, как всегда, спокойно и по-взрослому. Следующим вечером, когда соседка уже спала, он провёл телефонный провод в нашу с Алейник комнату, спрятав его за плинтусом, и поставил у моей кровати новый аппарат, синий, с кнопочками. Валентина Трофимовна через некоторое время нас разоблачила (некстати взяла коридорную трубку, услышала в ней голос Алейник) и провод перерезала. Тогда Митя пришёл ещё раз и его восстановил. Следующей диверсии не случилось – мы с соседкой подружились благодаря туалетной двери.