Книга 13 минут радости, страница 20 – Евгения Батурина

— «Той» – игрушка по-английски. Получается, у тебя есть настоящая бабушка и игрушечная.

Так в целом и было, никакого противоречия. Позже мама на моё опрометчивое «той-бабушка прислала открытку» крикнула: «Прекрати, она тебе не собачка, при ней ещё ляпнешь, проблем не оберёшься!» Так я узнала о существовании породы той-терьер (и неделю вяло помечтала о микропёсике – куда меньше, чем о серьгах), а мамину маму стала «при ней» и при всех, кроме папы, именовать только «бабушкой Ниной».

Она, кстати, не была похожа на той-терьера или какую-либо другую собаку. Скорее уж на Винни-Пуха из мультфильма. Или на Карлсона из другого мультфильма. В общем, была большой, круглой – мама предпочитала слово «толстая», но его при той-бабушке тоже нельзя было произносить.

Бабушка Нина одевалась в цветастые халаты, которые шила сама на ножной машинке «Зингер» (мне казалась, она на ней весело катается), и почти всегда – в фартук. Без фартука я её видела, может быть, раза три в жизни. Она постоянно готовила: лепила и пекла пироги, тесто для которых надо было ставить в 4 утра; варила борщ или куриную лапшу в кастрюле промышленного размера с полустёршимися синими цветочками; заталкивала в другую, ещё более впечатляющую кастрюлю свиные ноги для холодца и бормотала: «Дай боженька, застынет». У той-бабушки были постоянно мокрое красноватое лицо, которое она вытирала неизменным фартуком, и озабоченный вид: застынет ли холодец? поднимутся ли пироги? положила ли лаврушку в суп? Если бабушка Нина не готовила еду, она ею кого-то кормила. Уйти голодным от неё мог разве что очень целеустремлённый схимник, а фраза «Кушать он не хочет!» звучала как серьёзное обвинение. Сама бабушка, несмотря на габариты, не ела, кажется, почти никогда. Так, махнёт пару ложек супа наскоро, холодным, прямо из половника, и дальше готовить: резать, пассеровать, вымешивать, тушить, снимать пенку, досаливать, переставлять с конфорки на конфорку, ухватив кастрюлю потерявшим цвет полотенцем.

У бабушки Нины было два золотых зуба и, что куда важнее, массивные золотые серьги-«калачи», круглые, дутые, которые мама называла цыганскими. Серьги оттягивали той-бабушкины уши, и дырочки в них уже казались не дырочками, а скорее прорезями. «Тебе не больно?» – спросила я как-то, и бабушка засмеялась, сверкнув золотым зубом: «Так уж сто лет они в ушах, можешь подёргать!» Дёргать я не стала, но запомнила, что бабушке Нине больше ста лет.

Дедушка Жора, если продолжать мультяшную типологию, был похож на Шарика из Простоквашина: худой, поджарый, с вечно ввалившимся животом. Казалось бы, при таком имени (я сочувствовала ему – быть Жорой чуть не хуже, чем Ефросиньей!) и бабушкином режиме кормления ему была гарантирована форма шара, но дедушка Жора не толстел. «Конституция такая», – объясняла той-бабушка с неудовольствием. Какое-то время я думала, что «День конституции» – праздник худых людей, и от души поздравила с ним школьного физрука.

«Вылитый отец», – говорила бабушка о маме и качала головой осуждающе: это означало, что мама либо отказалась что-то есть, либо на кого-то накричала. Они с дедушкой Жорой оба были стройными и вспыльчивыми.

Дедушка мог внезапно, ни с того ни с сего, подойти к телевизору, который я смотрела, выдернуть вилку из розетки и бросить её об пол со словами: «Целый день пялишься, глаза испортишь!» или «Ерунду включила, телевизор перегреется / это детям нельзя / нет бы бабке помочь!» Неповиновение и попытки спорить грозили бурей с сопутствующим ущербом: однажды дедушка Жора в ответ на мою просьбу досмотреть оставшиеся десять минут фильма «Не могу сказать прощай» бросил в меня коробку с иголками. В другой раз ему показалось, что я сижу слишком близко к телевизору, и он сначала сделал замечание, а уже в следующую секунду выбил из-под меня стул. По иронии судьбы тогда тоже шёл фильм «Не могу сказать прощай». Я долго не знала, чем он закончился и кто с кем попрощался или не попрощался, – дедушка стоял на страже спойлеров.