Онлайн книга «Еще 11 минут радости»
|
Получив работу в Журнале, я тоже почувствовала, будто меня впервые посадили за стол с большими. Нет, мы, конечно, выпускали Приложение, да целых два года, и должность у меня там была посерьёзнее – целый ответственный секретарь, а не менеджер (читай ассистент) редакции. Но работала я тогда с друзьями-студентами, и те 16 полос мы выдумывали сами, под лёгким контролем главреда Сапожникова, так что создавалось ощущение некой игры. А тут – большой Дом, большой Журнал, большие объёмы, большие бюджеты. Все сложившееся, давно придуманное/продуманное и пугающе реальное. Мне не хотелось быть высланной из-за стола, не хотелось, чтоб «всё пошло, обыденно закончилось», и я очень старалась работать на совесть. Как большая. Документы оформила, ведомости подала в срок. Заказала всё необходимое – от клейких листочков до пропусков внештатникам. Разобрала архив, расставила номера строго в хронологическом порядке. Начала узнавать сотрудников – не по именам, так в лицо. Приняла миллион звонков и пару посылок, составила миллион таблиц, отсканировала и распечатала миллион документов. И… уехала с работы на скорой. Как-то вечером, переделав почти все мелкие дела, я сидела и смотрела в монитор. Оставалась последняя задача – перепечатать написанную от руки статью: один именитый автор не умел пользоваться компьютером, гордился этим и приносил свои творения в редакцию на листочках. Перенос его опусов в «Ворд» входил в обширный круг моих обязанностей. Я чувствовала себя скверно – голова побаливала, горло горело, тело ломило, – но за работу взялась почти с радостью: сейчас закончу, и домой. Там Наташа с Аришей алфавит выучили – до Ш и Щ! Я положила перед собой исписанные листы, открыла файл в компьютере и попыталась сосредоточиться. Надо сказать, почерк у гения пера был понятный, а помарок он почти не делал: мыслил ясно. Но буквы на бумаге отчего-то двоились. И почерк мэтра понятным уже не казался… Так, что это за слово, «шишковидный» или «шкодливый»? Оба не слишком глянцевые. Я хотела придвинуть кресло ближе к столу, но начала с него сползать. Тут в коридоре появилась Алейник, которая вернулась со встречи с клиентом («Хороший сейлз в редакции не сидит», – вещала Таська в наши редкие совместные перекуры на крыльце). Она подошла, спросила, как дела, отчего-то не поверила, что нормально, и потрогала мою голову ладонью, потом губами. Скорую тоже вызвала Алейник. И настояла, чтоб они меня забрали, а я плохо отбивалась: с температурой 39,6 бойцовские качества не на высоте. К тому же на вопрос фельдшера: «Фамилия?» я тихо, но уверенно изрекла: «Шишковидная». В ответ мне влепили противотемпературный укол… Объективно драмы не случилось – всего лишь ангина. Из больницы я сбежала вечером на бестужевской «девятке», а дома уже ждал вызванный Аришей знакомый врач, спокойный высокий дядька по имени Владимир Леонидович. Он подтвердил диагноз, прописал лечение и, увы, не разрешил ходить на работу. — Вы не понимаете, – хрипела и шипела я. – Мне нельзя болеть! — Тогда лечитесь, – советовал невозмутимый Владимир Леонидович. — А кто перепечатает статью гения? — Софья Андреевна? – предполагал начитанный доктор. Последний раз ангину я подхватила в пятом классе. И когда вернулась в школу, потеряла подругу – Вика Евграфова уже не захотела со мной дружить. Последний раз на испытательном сроке я была в интерьерном журнале – и Ахматова с Цветаевой меня, коварно забеременевшую, уволили. «А теперь из Журнала выгонят. Вышлют из-за стола как пить дать, – горестно думала я, стряхивая градусник, превратившийся в моего злейшего врага. – Опять 38, да что ж такое!» |