Книга Третий. Том 7, страница 116 – INDIGO

Мысли текли дальше сами собой, цепляясь одна за другую. Насколько я слышал, в колонии, заключённых на дальние расстояния обычно перевозили в криокапсулах. Проще говоря, в виде замороженных тушек, аккуратно уложенных в ряд где-нибудь в трюме, без единого шанса на побег или бунт по дороге. Дёшево, надёжно, и совершенно не требует конвоя. А нас замораживать, судя по всему, не собирались. Иначе логичнее было бы сделать это ещё на территории колонии, в специально оборудованном блоке, а не тащить живыми на борт челнока. Это могло значить только одно: перевозить нас должны были не так уж далеко. Может, соседняя колония, а, возможно, орбитальная станция. В любом случае ничего не предвещало длительный анабиоз и долгое путешествие.

— Не знаешь, куда он нас отправляет? — неожиданно спросил Бари, и его низкий хриплый голос прозвучал в тесном отсеке неожиданно громко.

В ответ я тяжело вздохнул и ответил:

— Спрашивал у начальника. Не говорит…

— Понятно, — сказал Бари и замолчал, снова уставившись куда-то в пространство перед собой, то ли на решётку, то ли сквозь неё.

Вот что ему могло быть понятно? Мне вот было совершенно ничего не понятно. Куда нас везут, зачем везут именно вместе и, главное, почему вообще с ним, с разумным, с которым нас, по всем законам этой колонии, полагалось держать как можно дальше друг от друга.

После этого Бари снова посмотрел на камеру наблюдения под потолком — на этот раз чуть дольше, чем в первый раз, будто хотел удостовериться, что камера действительно фиксирует каждое наше движение.

Сам я тоже не был настроен на разговоры с ним. Да и о чём, я мог говорить с разумным, которого судьба и чужая воля затолкали в одну клетку со мной? Ведь я отлично помнил выстрел из бронетранспортёра, когда он хотел меня прикончить. Поэтому сейчас нам нечего было сказать друг другу, и мы оба молчали, погружённые каждый в свои мысли.

Бари тем временем оставил осмотр клетки рядом за моей спиной и теперь тщательно изучал пол нашей клетки. А там действительно было на что посмотреть, рифлёный металл, испещрённый царапинами от бесчисленных подошв, заключённых, транспортируемых здесь до нас. А я «огромным» интересом разглядывал потолок. Тусклые плафоны, толстый жгут кабель-канала, тянущийся вдоль всей секции, и защищённый объектив камеры, вмонтированный в углубление за решёткой, надёжно, чтобы никто из перевозимого «груза» не смог случайно повредить чем-то вроде ноги, если, конечно, сможет сильно постараться и пристёгнутым к решётке достать ногой до камеры под потолком.

Одним словом, ситуация между нами совсем не располагала к душещипательным беседам.

Зато, когда я прислушивался, было хорошо слышно. За дверью, за глухой переборкой отсека, время от времени разносились шаги тяжёлые, мерные, судя по ритму и характерному лязгу подошв по палубе, охранников в броне, чей шаг заметно отличался от лёгкого перестука приводов дроида, время от времени катившегося мимо по коридору. Иногда доносился негромкий гул электромоторов, иногда приглушённый скрежет решётчатой двери где-то дальше по борту, слишком похожий на тот скрежет, который раздался, когда закрывали дверь за нами. Судя по этим звукам по голосам, по шагам, по коротким командам, которые долетали обрывками сквозь металл переборки, мы вдвоём были уже далеко не единственными заключёнными на борту. Где-то в глубине этого же коридора за такими же решётками, сидели ещё заключённые.