Книга Девятая жизнь Кота-Императора. Том 2, страница 83 – Николай Новиков

Когда мы поворачиваем на мою улицу, она добавляет всё тем же ровным голосом, глядя перед собой.

— С утра Хок тоже придёт со своим заявлением.

— Знаю! Разберусь.

Кэб останавливается у ворот, я выскакиваю на мостовую, и Амелия уезжает в Церковь одна.

В дом я влетаю как кот, которому прищемили хвост. Хвоста у меня, понятно, нет, но ощущение то самое.

Через открытую дверь гостиной видно Беатрис над бумагами, и она, заметив меня, поднимает бровь. Жива и недовольна, значит, всё нормально. В коридоре Клара тащит на руках Носочка почуханным пузиком вниз, на лестнице Шарлотта жуёт рулетик, перемазанная вареньем до ушей, и, не переставая жевать, смотрит на меня поверх него хитрыми глазёнками.

Я снова оглядываюсь, и вижу как за окном, во дворе, Вика рубит воздух тренировочным мечом, и воздуху сегодня достаётся крепче обычного.

Я пересчитываю их по очереди, как кошка котят, и только после этого вдыхаю полной грудью.

Все целы.

Значит, резали не здесь. Где-то далеко, может, в столице… а сила всё равно дотянулась сюда, прямо в рукопожатие посреди двора! Нормально так⁈

Но это, безусловно, всё ещё серьёзная проблема.

Я быстро поднимаюсь наверх и по дороге перехватываю Клару.

— Пушистый мне нужен, — говорю я и протягиваю руки, — Верну.

Клара, чуть посопев, всё же отдаёт почуханного, пускай и неохотно.

Я сажаю Эдмунда на стол прямо на разбросанный конспекты по магии и закрываю дверь. Дом за ней стихает, защита от прослушки тут, надо признать, работает исправно.

— Сначала плохое, — говорю я, — Потом очень плохое.

— Ты хоть раз начинал с хорошего? — ворчит Эдмунд, умащиваясь на собственных конспектах.

— Не я такой — жизнь такая.

Я кладу на стол копию бумаги, которую переписала Вика. Эдмунд читает, придерживая лист лапой, чтобы не уполз, и морда у него при этом такая сосредоточенная, что цилиндра только не хватает. На строчке про Дрейка-старшего уши у него ложатся назад.

— Я у Дрейков на приёмах пил, — говорит он медленно, — Много лет. Он мне руку жал!

— Мне тоже сегодня руку жали. Не советую. Дебильная человеческая традиция! Вот до чего доводит наличие рук!

Эдмунд поднимает на меня глаза, но уточнять благоразумно не торопится.

Дальше я рассказываю по порядку, про человека в капюшоне, лица которого нет ни в бумаге, ни в моей голове, про корни забвения, жравшие мою память прямо изнутри, и про часы отца Лизы, которые меня вытащили, правда, забрав за это целую ночь. Кончик хвоста у Эдмунда всё это время бьёт по конспектам, и бьёт всё быстрее.

А потом очень плохое. Здесь я говорю медленнее, потому что вслух оно звучит куда хуже, чем в голове. Двор, жертва, сила, которая пришла посреди рукопожатия, Предел с Предателем, впервые потянувшиеся друг к другу, красные глаза при Амелии и при жандармах — всё это выходит из меня кусками! Про птицу с молитвой я упоминаю вскользь, а про Хока без кисти уже выдаю одной фразой.

Он долго молчит. Хвост перестаёт бить по столу. Когда Эдмунд заговаривает, он подбирает слова медленно, как человек, который полжизни просидел над книгами ради одного вопроса и теперь боится ошибиться в ответе.

— Помнишь теорию Короля-Мага? Душа и тело тянут друг друга.

Я киваю. Этой теорией я в первый день выблевал проклятие, так что уважение к Королю-Магу у меня желудочно-комковое. То есть, искреннее.