Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 70 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Как же много брёвен сюда натащили, — выдохнула Алёна, когда мы подъехали к частоколу.

Я кивнул, окинув взглядом горы древесины, возвышающиеся над частоколом.

— Сама знаешь, зима лучшее время для заготовки, — ответил я, натягивая поводья и останавливая Бурана. — Пока снег лежит, волоком тащить сподручнее, да и лес сейчас суше.

Дружинники у ворот, завидев нас, тут же засуетилась, распахивая тяжёлые створки. Я, не дожидаясь, пока кто-то подбежит, спрыгнул в утоптанный, перемешанный с углем снег, и подал руку жене.

Потом мы прошли внутрь периметра. И ещё не успели подойти к главному цеху, как я услышал знакомый голос. Точнее, голос был знакомым, а вот интонации новыми.

— Что ж вы, беспамятные, добро попортили⁈ — слышался мужской крик внутри. — Аль ума не хватило по-людски сработать⁈ Руки вам поотрывать да в задницу вставить, чтоб неповадно было! Если бы я, будучи в учениках, такое непотребство сотворил, меня бы господин… Дмитрий Григорьевич с говном бы смешал!

Алёна округлила глаза и посмотрела на меня с немым вопросом: «Неужели ты вправду такое делал?». Я лишь неопределённо хмыкнул. Фразочка-то моя. Видимо, нахватался Доброслав, пока мы с ним вместе работали.

Мы вошли в мастерскую.

Доброслав стоял спиной к нам, нависая над двумя сжавшимися в комок пареньками-подмастерьями.

Времена, когда он кланялся каждому столбу и думал, когда лишнее слово молвить, прошли. Получение вольной грамоты и осознание собственной незаменимости сделали своё дело… хребет у мужика выпрямился, а голос окреп. Теперь он был мастером, и требовал соответствующего отношения.

— Доброслав, — громко позвал я, перекрикивая шум.

Кузнец вздрогнул, резко обернулся. Увидев нас, он тут же сменил гнев на милость, клещи полетели на верстак, а на чумазом лице расплылась широкая улыбка.

— Дмитрий Григорьевич! Рад видеть! — он отвесил поклон. Потом перевел взгляд на Алёну и поклонился уже ниже. — И тебе здравия, госпожа.

— Рассказывай, что стряслось, — попросил я, подходя ближе к верстаку.

Доброслав ткнул пальцем в расколотую глиняную форму.

— Да сам виноват, не углядел, — честно признал он, не пытаясь свалить вину на пацанов. — Стенку для печки лили. А форма треснула. Опять плохо просушили, торопыги. Чугун пошёл, а она — хрясь! И всё насмарку.

Я кивнул, осматривая брак.

— Обидно. А сколько всего готово?

— Три ещё сделали, целые стоят, остывают, — кивнул он в угол цеха. — Но, вроде, это последние. Зима-то, почитай, кончается, слава Богу. Не надо будет людям в землянках мерзнуть.

— Это добро, — согласился я.

Тема с печками или, как я их называл, «буржуйками», возникла не от хорошей жизни.

На Юрьев день в Курмыш хлынул поток людей. Почти пять сотен душ прошло через нашу заставу. Я, как и планировал, ввёл жёсткий отбор: оставлял только мастеровых, крепкие семьи с мужиками, да тех, в ком видел искру. Таких набралось семей восемьдесят. Остальных пришлось разворачивать.

Однако мои дружинники быстро смекнули, как извлечь выгоду из ситуации. Обездоленные крестьяне, которым отказали в поселении на моих землях, не знали, куда податься в зиму. И мои воины, с моего молчаливого согласия, предложили им выход: идти в обельные холопы.

Жестоко? Возможно. Но это пятнадцатый век. Для многих это был единственный шанс пережить зиму, получив крышу над головой и еду в обмен на свободу. А моим воинам это было подспорье в хозяйстве, пока они службу несут.