Книга Рассвет русского царства. Книга 5, страница 2 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Чувствуя, что стрела подалась, я начал медленно тянуть её на себя, строго по траектории входа. Никаких рывков. Только плавное, сильное движение.

— Больно… больно… больноооо! — крик Олены пошел по нарастающей, переходя в визг. Её тело выгнулось дугой, пытаясь уйти от источника муки.

— Держи её! — крикнул я отцу.

Стрела шла туго, с характерным хлюпающим звуком, от которого у нормального человека мурашки по коже. Но я отключил эмоции. Я видел только раневой канал и металл.

Наконец окровавленный наконечник показался наружу. Еще одно движение и стрела была у меня в руке. Я тут же отбросил ее в сторону и немедленно прижал к ране кусок свежепрокипяченной ткани, обильно смоченной в горячем солевом растворе. Ткань быстро пропиталась алым, но я не убирал руку. Держал, считая про себя секунды.

Когда поток немного стих, я снова взял кинжал. Теперь он, если так можно сказать, послужит зондом. Промыв его хлебным вином я осторожно ввёл его в рану. Нужно проверить, не осталось ли внутри осколков наконечника, ниток, кусков ткани. Металл звякнул обо что-то твердое…

— «Кость цела, прошел по касательной. Здесь, вроде, тоже чисто», — вёл я сам с собой немой диалог.

— Еще немного, — пробормотал я, вскоре начав промывать края раны солевым раствором и щедро поливая хлебным вином. Олена дернулась от ожога спиртом, но уже слабо. Было видно, что силы покидали её и скоро она отключится.

— «Теперь шить», — шёлковая нить, пропитанная спиртом, уже была вдета в иглу. А саму иглу я предварительно нагрел над пламенем костра до красного свечения, а потом остудил.

— Ну, с Богом, — произнёс я, начав накладывать узловые швы. Кожа здесь была нежная, но натягивать приходилось с усилием. Эстетика? К чёрту эстетику. Главное, герметичность. Главное, чтобы грязь не попала внутрь.

Раз стежок. Узел. Обработка вином.Два стежок. Узел. Вино.

Закончив, я снова обработал всё вином. Но Олена уже не реагировала.

— Теперь повязка, — выдохнул я, чувствуя, как по спине течет холодный пот.

Стерильные (условно, конечно) куски ткани, пропитанные солевым раствором, прямо на швы. Сверху, сухая тряпка. И всё это зафиксировать длинными полосами льняной ткани, которые мы нарвали из запасных рубах. Бинтовал я крепко, охватывая бедро и таз, чтобы повязка не сползла в дороге.

— Всё, — сказал я, завязывая последний узел. — Закончили. Олена? — позвал я.

Она не ответила, но пощупав пульс на шее понял, что всё нормально.

— Сомлела, — констатировал я, посмотрев на отца, который, как мне показалось, напрягся, подумав о плохом. Но после моих слов его лицо разгладилось. И тогда я продолжил. — Позови кого-нибудь на помощь и перенесите её на соседнюю телегу. А я пока вторым раненым займусь.

Григорий кивнул, и вскоре они вместе с Семёном взяли Олену и аккуратно унесли.

— Фрол, поди сюда! — кликнул я дружинника, который сидел в стороне, привалившись спиной к широкому стволу сосны. Он держался за плечо, и сквозь пальцы сочилась кровь, пропитывая стёганый поддоспешник.

Парень подошёл, морщась, но стараясь держать марку.

— Садись, — я кивнул на место, где недавно лежала Олена. — Сейчас посмотрим, что там у тебя татары оставили.

— Да царапина, господин, — пробурчал Фрол, но послушно опустился.

Я хмыкнул, доставая кинжал.

— Царапина, это когда кошка когтём задела. А тут железо в мясе торчит. Терпи.