Книга Рассвет русского царства. Книга 6, страница 92 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Се аз, смиренный раб Божий Иван, пишу грамоту душевную…» — скрипело перо по шершавой поверхности пергамента.

Суть выходила следующая. Вся полнота власти над Московским княжеством и великим столом переходила к старшему сыну, Ивану Ивановичу. В случае же кончины государя до совершеннолетия наследника, регентом и опекуном назначалась мать его, Великая княгиня Мария Борисовна.

Тут возникла заминка. Нужно было указать, кто будет представлять интересы государя в Боярской Думе.

— Пиши Алексея, — не подумав, сказала Мария Борисовна.

— Нельзя, — возразил я. — Не поверят. Иван Васильевич, Алексея, мягко говоря, недолюбливал. Знал, что тот слаб на хмельное. Если мы впишем его имя в завещание, любой боярин сразу почует подвох.

— Кого тогда? — нахмурилась княгиня.

— Василия Фёдоровича, — предложил Филипп. — Или Андрея, брата его. Они были в фаворе у покойного.

— Но они же мертвы! — воскликнула Мария.

— Вот именно! — я щёлкнул пальцами. — Это придаст документу достоверности. Иван писал грамоту, когда они были ещё живы. Он рассчитывал на них. А то, что они погибли вместе с ним, трагическое стечение обстоятельств, которое развязывает тебе руки. Ты, как регент, вольна назначить замену выбывшим душеприказчикам. И вот тут-то на сцену и выйдет Алексей.

Мария Борисовна посмотрела на меня с нескрываемым уважением.

— Хитро, Строганов. Очень хитро.

Филипп кивнул, соглашаясь, и перо снова заскрипело.

Когда последняя буква была выведена, мы отложили перо.

— Слишком свежо, — заметил я. — Бумага должна выглядеть так, словно лежала в ларце хотя бы пару седмиц.

Я взял со стола песочницу и щедро посыпал лист мелким речным песком. Подождал минуту, стряхнул. Чернила впитались, но всё равно выглядели слишком ярко.

— Свечу, — скомандовал я.

Мария Борисовна пододвинула массивный подсвечник. Я осторожно взял пергамент за края и начал водить им над пламенем, на безопасном расстоянии. Жар сушил чернила, заставляя их тускнеть, а сам пергамент приобретал едва заметную желтизну и жесткость, свойственную старым документам. Главное было не передержать, чтобы не подпалить края.

Через несколько минут работа была закончена. Документ выглядел вполне убедительно. Оставалось самое главное.

Филипп достал из складок рясы тяжёлую печать на шнурке, которую сняли с тела Ивана Васильевича. Накапал красного воска и прижал печать.

— А подпись? — спросил я. — Князь всегда подписывал сам.

Митрополит вздохнул, перекрестился ещё раз и, взяв перо, размашистым движением вывел: «Князь Великий Иван».

— Прости, Господи, прегрешения наши вольные и невольные, — прошептал он, откладывая перо.

Мы переглянулись, понимая, что другого пути у нас нет.

Утро следующего дня выдалось не менее загруженным, чем предыдущий день. По крайней мере именно такое ощущение у меня было, когда я вместе с Шуйским покинул его дом и снова отправился в Кремль.

В Успенском соборе было жарко от сотен свечей и дыхания множества людей. Прибавить к этому моду носить шубу даже летом, что тоже приносило не только спертый запах, но и жар.

Тем не менее служба шла своим чередом. Я стоял чуть позади Алексея, прямо за его спиной, и наблюдал за лицами бояр.

И вот настал момент истины. Митрополит Филипп вышел на амвон*. В руках он держал свернутый в трубку пергамент с висящей на шнурке печатью.