Книга Рассвет русского царства. Книга 6, страница 40 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я скользнул взглядом по рядам молящихся и вдруг увидел её.

Мария Борисовна стояла у боковой колонны, в тени, поддерживаемая двумя служанками. Она была в чёрном, но даже траурное платье не могло скрыть того, как она осунулась. А её лицо было опухшим от слёз.

Окружающие косились на неё с сочувствием, вероятно думая, что она убивается, как Великая княгиня по верным слугам мужа.

Но я знал правду… вернее, догадывался… что она плакала не по Шуйским. Возможно, она оплакивала свою любовь. Своего Глеба, который через три дня будет визжать на плахе, когда палач начнёт рвать ему жилы. Но что-то мне подсказывало, что она просто оплакивала свою жизнь, которая закончилась вчера, в тот миг, когда Глеб признался в связи с ней.

И что-то мне подсказывало, что Великий князь её не простит.

Мария Борисовна не выдержала долго. Она не простояла и половины службы. В какой-то момент я заметил, как она покачнулась, одной рукой схватилась за живот, а второй за холодный камень колонны. Тогда же служанки подхватили её под руки и, тихо шурша платьями, увели через боковой выход.

Иван Васильевич даже не повернул головы. По крайней мере его спина осталась неподвижной, но я готов был поклясться, что видел, как напряглись его плечи.

Отпевание длилось долго. И митрополит Филипп служил сам. Он возносил молитвы, призывая милость Божию на души убиенных рабов Василия и Андрея.

Я стоял, опустив голову, и в какой-то момент поймал себя на том, что губы мои шевелятся. Я не был религиозен в прошлой жизни, да и в этой относился к церкви, мягко говоря, прагматично, если быть точнее, как к инструменту власти. Но сейчас, я молился. Не за упокой душ Шуйских, будем честны — им уже всё равно. Я просил. Просил сил. Просил удачи. Просил дать мне нужные слова, когда я подойду к Ивану.

— Господи, если ты есть… — шептал я. — Дай мне спасти их.

После похорон толпа схлынула обратно на подворье Шуйских, начались поминки.

В большой гриднице накрыли столы. Вино лилось рекой, мёд стоял в ендовах, а слуги сбивались с ног, разнося блюда.

Начались речи. Бояре вставали один за другим, поднимали кубки, говорили велеречивые, напыщенные слова. Они превозносили мудрость Василия Фёдоровича, храбрость Андрея Фёдоровича. Но искренности в их словах не было.

Я пил мало. Только пригубливал, чтобы не обидеть хозяев. Сам же следил за Иваном Васильевичем.

Великий князь сидел мрачнее тучи. Он пил, не закусывая, и с каждым кубком его лицо становилось всё тяжелее.

Наконец, когда основной поток славословий иссяк и гул голосов стал громче, переходя в обычную пьяную беседу, Иван Васильевич отодвинул от себя кубок и тяжело поднялся.

Зал притих.

— Помянули, — сказал он. — Земля пухом, — развернувшись, он пошёл к выходу, не прощаясь. И свита кинулась за ним.

— «Пора», — скомандовал я сам себе.

Я опередил свиту, оказавшись у выхода раньше, чем бояре успели сомкнуть ряды.

— Великий князь, — произнёс я негромко, склонившись в поклоне. — Дозволь слово молвить. Дело есть, что не терпит отлагательств.

Он остановился. Свита замерла за его спиной, сверля меня недовольными взглядами. Но Иван Васильевич смотрел не на них, а на меня.

Он долго молчал, словно взвешивая, стоит ли тратить на меня время.

— Приходи, — наконец кивнул он. — К полудню приму в малой палате. Один приходи.