Книга Рассвет русского царства. Книга 7, страница 26 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Он серьёзно кивнул.

— Могила, боярин.

Семён, словно вспомнив о чём-то, полез в седельную сумку.

— На вот, держи ещё, — он вытащил связку рыбы, которую мы предусмотрительно прихватили с собой из лагеря. Несколько крупных, жирных окуней с красными плавниками и здоровенная щука, ещё влажная, блестящая в сумерках. Как я уже говорил, с продовольствием у нас проблем не было, всё, что нужно, поставляли купцы из Москвы. — Неси домой. Скажешь, сам поймал. Чтоб не ругались.

Митрий принял рыбу, прижимая скользкую связку к груди вместе с зажатой в кулаке монетой. Он посмотрел на меня, потом на Семёна. В его взгляде появилась какая-то взрослая, недетская решимость.

— А война, когда закончится… — начал он, запнувшись, — возьмешь к себе?

Я усмехнулся, похлопав Бурана по шее.

— А ты чьих будешь?

— Холоп я церковный, — без стеснения ответил он. — Как отец, мать и сестра. Мой батя плотник при монастыре. Мать за хозяйством следит. Сестра ещё мала, три зимы ей давеча стукнуло…

Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха и выпалил на одном дыхании:

— Выкупи нас к себе, боярин! Сделай меня воином! А деньги… — он разжал кулак, протягивая мне рубль обратно, — деньги забери себе… в уплату.

Я посмотрел на монету, блеснувшую на его ладони, потом на его серьёзное лицо. В этом было что-то… настоящее. Не жадность, не хитрость, а отчаянное желание вырваться из круга предопределенности, в котором он родился.

Я накрыл его кулак своей ладонью, заставляя снова сжать пальцы.

— Давай так, Митрий, — сказал я. — Если всё сложится хорошо, если мы победим и вернёмся живыми… Будешь ты воином в моей дружине. Заберу тебя к себе в Курмыш. И там дам коня, кольчугу и саблю. А дальше, всё только от тебя зависеть будет. Как себя покажешь, так и жить будешь.

Он посмотрел на меня так, словно я был самим Господом Богом, спустившимся с небес.

— Ты дал слово, боярин, — серьёзно посмотрев на меня, произнёс он.

— Дал, — подтвердил я. — А слово своё я держу.

Семён осторожно спустил пацана на землю. Тот, прижав к груди рыбу, ещё раз глянул на нас, развернулся и, не оглядываясь, побежал в сторону реки. Мы постояли немного, глядя, как он, ловко перепрыгивая с камня на камень, начал переправу.

— Зачем он тебе? — спросил Семён, когда мы развернули коней. — Выкупать ещё… Думаешь, толк будет?

Я тронул поводья, пуская Бурана шагом.

— Меня напомнил, — честно ответил я. — Упрямый, глаза горят. Тем более, сам видел, смышлёный малый. А выйдет ли из него бравый воин… — я пожал плечами. — Только от него зависит.

Семён хмыкнул, соглашаясь.

— Это верно. Ну что, Дмитрий, в лагерь? Шуйскому докладывать надо. Такая новость ему сон точно перебьёт.

— И не только сон, — усмехнулся я, чувствуя, как внутри разгорается надежда, что вскоре положим конец войне.

Мы разом ударили пятками по бокам коней, и те сорвались в галоп, унося нас прочь от тихого брода, который вскоре должен был стать дорогой к нашей ПОБЕДЕ!

В шатре Алексея Шуйского горел свет. Стража у входа, узнав меня, молча расступилась, и я, даже не отряхнув дорожную пыль, ворвался внутрь.

— Нашли, — выдохнул я с порога.

Шуйский вскинул голову.

— Эм… Дмитрий, ты можешь изъясняться яснее? Что нашли? Кого? Где?

— Брод, — ответил я, наблюдая как меняется выражение лица Шуйского.