Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 124 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Рядом внезапно возник Григорий. Он тоже нашел где-то коня и теперь рубился со всей яростью. Мы встали стремя к стремени, пробиваясь вперед, проламывая ряды тех, кто еще пытался сопротивляться. Это была странная, почти первобытная синергия: я прикрывал его слева, он принимал на себя удары справа.

— Держись, Митрий! — с хищным оскалом крикнул он. И мне даже показалось, что ему нравится происходящее. Не сражение, а от, что мы… отец и сын, сражаемся плечом к плечу.

Над нами облаком пролетели стрелы. Я увидел, как Семён вывел к самому флангу больше сотни арбалетчиков. Те замерли на мгновение, поймали команду и выдали слаженный залп по дружине Борецкого. Это был риск, болты могли зацепить и нас, но Семён знал свое дело. Болты прошили воздух, выбивая из седел новгородских бояр, но, как мне показалось, ни одно не задело своих.

Победа была не просто близко, ей уже можно было пожать руку… Когда на поле вылетел Данила Холмский с несколькими сотнями свежих всадников, строй новгородцев окончательно рассыпался. И они побежали. Те, кто не успел погибнуть, бросали оружие и пытались уйти в леса.

Я заметил Борецкого почти сразу. Он видел крах своего дела, видел, как его армия превращается в стадо напуганных животных, но не побежал. Он собрал вокруг себя остатки личной гвардии, человек пятьдесят, не больше, и с боем начал отступать к небольшому холму, возвышавшемуся в центре поля. Там они сомкнули щиты, образуя стальной круг.

Я смотрел на них и в глубине души шевельнулось нечто похожее на уважение. Борецкий решил стоять до конца. Он не искал спасения в бегстве, не пытался торговаться. Он просто стоял за свою правду, какой бы кривой она не казалась мне из Москвы.

— Прекратить огонь! — заорал я, махая рукой пушкарям, когда увидел, что Семён уже приказал разворачивать трофейные тюфяки на этот холм. — Не стрелять!

Поле битвы начало затихать. Грохот орудий смолк, уступив место страшным звукам… надсадное ржание раненых лошадей и бесконечные, тягучие стоны умирающих людей.

Чуть в стороне я заметил, как наши воины начали обходить поле, добивая раненых ливонцев. Один из наших уже занес кинжал над рыцарем в богатом доспехе, целясь в сочленение между шеей и ключицей.

— Не троньте их! — я пришпорил коня, направляясь туда. — Хочу получить с них выкуп! Живыми брать!

Воин не успел остановиться, кинжал вошел в мягкое мясо двоих ливонцев, когда Ратмир, оказавшийся ближе всех, буквально снес его в сторону, пресекая расправу. Я перехватил понимающий взгляд Ратмира. Лишние казни были ни к чему, каждый живой наемник стоил веса своего панциря в серебре.

После я направил коня к холму, где ощетинился круг новгородской дружины. Они стояли, тяжело дыша, забрызганные кровью, но их копья всё еще смотрели в нашу сторону.

— Дмитрий Исакович! — крикнул я, останавливаясь в паре десятков метров. — Хватит крови. Ты проиграл.

Я снова предложил ему то, о чем говорил на реке. Божий поединок. Последний шанс решить дело честью, а не бессмысленной бойней остатков его людей.

— Победишь! Ты и твои люди уйдут! Обещаю, их никто не тронет, — я сделал паузу.

— А если проиграю? — выкрикнул Борецкий.

— Умрёшь. Однако, если твои воины сдадутся, останутся живы.

Григорий тут же схватил меня за локоть.

— СЫН! Ты с ума сошел? — прошипел он мне в самое ухо.