Книга Рассвет русского царства. Книга 9, страница 46 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я кивнул, усаживаясь во главе стола и жестом предлагая ему сесть напротив.

— Слушаю вас, Генрих фон Плеттенберг.

Он сел, сложив руки на столе, крепко сцепив пальцы.

— Ландмейстер Иоганн фон Менгден выражает глубокую озабоченность судьбой братьев, попавших в плен. Орден готов обсудить условия их освобождения.

— Озабоченность, — повторил я, откидываясь на спинку. — Понимаю. Скажите, Генрих, а когда ваши братья приходили на Русь вместе с новгородцами, они тоже были озабочены судьбой наших пленных?

Плеттенберг нахмурился.

— Воевода, мы пришли обсуждать выкуп.

— Отчего же не обсудить этот вопрос? Ваши рыцари шли против Москвы, вместе с предателями-новгородцами. И теперь вы хотите обсудить выкуп, как будто речь идёт о случайно захваченных купцах?

Генрих молчал несколько секунд, затем заговорил снова.

— Воевода, я понимаю ваши чувства. Но я прошу вас отделить политику от милосердия. Братья-рыцари, это благородные люди. Они заслуживают возможности вернуться домой.

— Милосердие… Хорошее слово. Жаль, что ваш ландмейстер не вспомнил о нём, когда отправлял рыцарей на Русь.

Генрих усмехнулся.

— Сколько? — спросил он.

— Что «сколько»?

— Сколько серебра вы хотите за каждого рыцаря?

Я посмотрел на него. Затем медленно поднялся из-за стола и прошёлся вдоль палаты. Пронский и Ярослав проводили меня взглядами, но не вмешивались. Этот момент мы обговаривали заранее.

— Видите ли, Генрих, — начал я, — вопрос не в серебре. Вопрос в том, чтобы ваш ландмейстер и все рыцари Ордена запомнили одну простую вещь. — Я обернулся к нему. — Русь — это не поле для ваших походов. Это не место, куда можно прийти, пограбить и уйти. И если вы решите прийти снова, то закончите так же, как ваши братья, что в большей массе своей погибли у Шелони.

— Сколько, фон Строганоф? Назовите сумму.

— «О, — мысленно ухмыльнулся я, — уже и до „фон“ дорос!»

— По закону нашего княжества я планировал их захолопить, — вслух сказал я.

Генрих фон Плеттенберг переглянулся с другим, и кто-то, видать, тоже говорил по-русски. Он что-то сказал, и я расслышал слово «рабство». Тут же Генрих вспылил.

— Что⁈ Рабство рыцарей Святого ордена⁈ Да как вы смеете!

Я понял, что с Генрихом можно иметь дело. Он был горяч, горд, наверное, храбр, но все эти качества говорили об одном — им можно было манипулировать.

Тогда я назвал цену.

— Двести рублей за каждого рыцаря, по пятьдесят за кнехта (оруженосца). Итого за двадцать семь пленных рыцарей и сорок одного кнехта сумма выходит около семи с половиной тысяч рублей.

Генрих фон Плеттенберг побледнел. Один из них что-то шепчет на немецком, и я разбираю слово «грабёж».

На что я ухмыляюсь и говорю.

— Это не грабёж. Это цена ваших рыцарей, которые пришли на Русь с оружием и убивали наших людей. Им заплатили за это, и я вам сказал, либо они пойдут в холопы… — я сделал паузу, и повернулся к Ярославу, — а вообще, будь моя воля, я бы повесил каждого из них на стене Новгорода, как напоминание вашему ландмейстеру о том, что бывает, когда суёшь нос в чужие дела. — Я сделал паузу и сел обратно. — Однако, Великая княгиня милосердна и предлагает вам возможность забрать своих недорыцарей живыми.

Генрих фон Плеттенберг переглядывается с остальными и спрашивает.

— Это очень большая сумма… мы можем попробовать договориться?