Книга Рассвет русского царства. Книга 13, страница 96 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Щёки у неё вспыхнули. Она хотела что-то сказать, что-нибудь колкое, но слова разбежались. А Ильдар сделал ещё шаг, наклонился и поцеловал её.

Отпрянуть она не успела. Не успела, и всё тут, а разбираться, сколько в этом было её собственной воли, времени не осталось.

Потому что именно в этот момент Иван вернулся к двери.

Он шёл извиниться заново. Придумал по дороге правильные слова, развернулся на середине лестницы и поднялся обратно. Толкнул неплотно прикрытую дверь. И через щель увидел поцелуй.

Внутри у него полыхнуло. Руки сами сжались в кулаки, и первым порывом было ворваться и ударить. Ильдара, друга, а теперь предателя.

Он, Иван, Великий князь всея Руси, стоял под дверью, как холоп, а там, за дверью, целовали девушку, которая… ему нравилась!

Он не ворвался. Что-то удержало, гордость или её обломки. Вместо этого он отступил от двери, спустился по лестнице, никого не встретив, и вышел на крыльцо.

Дождь до сих пор лил сплошной стеной. Молнии вспарывали небо одна за другой, и гром катился над Москвой без перерыва. Двор был пуст, конюхов нигде не было видно. Вся дворня попряталась от ливня по углам да поварням.

— «И пусть, — зло подумал Иван. — Сам справлюсь».

Решение уехать пришло сразу и показалось единственно верным. Уехать в Кремль, домой, прочь из этого дома.

Коня он запряжёт сам.

— «Подумаешь, наука…», — подумал он. Ведь раз сто видел, как это делают слуги. Узду накинуть, седло затянуть, делов-то.

Он добежал до конюшни, отворил ворота и шагнул внутрь. Где-то в глубине, у дальних денников, тускло горела масляная лампа, забытая кем-то из холопов в вечерней суете. Кони переступали и всхрапывали, гроза им не нравилась.

Аргамак, подарок Олельковича, стоял во втором деннике. Иван снял со стены узду и потянул на себя дверцу.

— Тихо, тихо, — сказал он коню. — Свои.

Договорить он не успел. Снаружи громыхнуло так, будто небо разорвало пополам, белый свет молнии осветил пространство сквозь щели, и аргамак сорвался. Взвился, дико заржал и ломанулся из денника напролом, прямо через отворённую дверцу, за которой стоял Иван.

Удар пришёлся вскользь, но и вскользь от такой туши хватило с избытком. Ивана швырнуло на столб коновязи, ударился затылком, и пол ушёл у него из-под ног.

И уже не видел, как обезумевший конь, мечась вдоль денников, зацепил крупом полку с масляной лампой. Как лампа опрокинулась, как масло плеснуло на солому и как первый огонёк, побежал по сухим стеблям…

* * *

— Пожар! ПОЖАР!

Крик долетел до бани сквозь шум дождя, и в первую секунду я решил, что ослышался. Какой пожар в такой ливень? Потом крик повторился, уже в несколько глоток, и сомнения развеялись.

Я прикрылся простынёй, толкнул дверь предбанника и выглянул наружу.

Конюшня горела. Из-под кровли валил густой дым. К огню уже неслись люди — с вёдрами, с баграми, с топорами и лопатами. Богдан раздавал команды, выстраивая цепь к колодцу.

— Какого чёрта… — выдохнул я.

Я нырнул обратно, в два движения натянул штаны, не тратя времени на остальное, и выбежал под ливень. Сзади что-то кричали Шуйский и Олелькович, но мне было не до них сейчас.

Во дворе творилась неразбериха. По нему, распустив хвост, носился подаренный аргамак Олельковича, шарахаясь от людей и огня разом. Двое дружинников пытались его перехватить, и получалось это из рук вон плохо. Цепь людей у колодца работала, вёдра летели из рук в руки, но против горящего сеновала это работало слабо. Очень повезло, что лил такой сильный дождь. Ведь иначе огонь мог уже распространиться на другие строения.