Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 95 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Накануне отъезда мы сидели в бане.

Вдвоём сначала, потом пришёл Богдан, за ним Глав, а следом подтянулись Митрий и ещё кто-то из дружины, и к полуночи в предбаннике было не продохнуть. Пили. Лёва рассказывал про Стамбул, про верфи, про то, как османский мастер бил его по рукам, когда он не так вёл рубанок, и как потом тот же мастер пил с ним на прощание и плакал. Про пролив под самым Стамбулом, где вода идёт двумя течениями, поверху одно, понизу другое, и как этого никто не понимает. Про корабли, которые он видел: галеры, каравеллы, толстые генуэзские наусы, рыбацкие лодки с косым парусом. Он говорил и рисовал на лавке мокрым пальцем, и я видел, что он пьян, но мне было плевать. Я тоже изрядно выпил, понимая, что друг, с которым я провёл детство, уезжает жить на сотни верст от меня.

Утром его провожали всем Александрийском.

Авдотья плакала, обнимая Олену. Дети Лёвы прощались с Аней, Анфисой и Юрой, с которым жили словно одна семья, и тоже плакали.

Только боярские дети строились в возки весёлые, будто ехали на свадьбу. Богдан обнял Лёву так, что у того хрустнуло. Потом настал черёд Ивы, и она тоже обняла Лёву, затем встала рядом со мной.

Мы стояли и смотрели, как обоз выходит за ворота.

С Лёвой мы рыбачили, охотились. Потом он и я единственные из новиков кто выжили во время осады Курмыша, возглавляемой мурзой Ульяс-бека. И как Лёва убил его стрелой. Потом я его из Казани выкупал. Нет, не выкупал, вытаскивал, и Семёна тогда пытали, а Ян жёг конюшню. Потом Шелонь, Новгород, Сура, Казань. Он всегда был рядом, и когда его не было три года, я сам себе не признавался, как это неудобно… будто отняли руку.

А теперь он уезжал уже надолго. Строить то, чего на Руси не было никогда.

Флот.

После обеда я отправился в промышленный район.

Лёве я дал обещание, что доски отправлю, как только высохнут. Тут вот какое дело. Доски, спасибо Леонардо, мы начали производить быстро. Но сырую доску на корабль ставить нельзя, и это я знал не из книг, а из банального опыта, памятуя, как трескалась первая наша плотина. Сырое дерево, высыхая на солнце и на ветру, ведёт. Доска выгибается, трещит, из пазов уходит, а на корабле уходящий паз — это вода в трюме. И… буль-буль-буль карасики.

А ещё сырое дерево гниёт. Сок в нём остаётся, и на корабле, где доска постоянно стоит в воде, начинает чернеть на первый же год.

Поэтому доски с лесопилки шли не на Неву, они шли в запруду.

Первое, что я велел — вымачивать. Свежие доски укладывали в запруду ниже плотины, под грузом, чтобы не всплывали, и держали там их по две недели. Вода вымывала из дерева сок. Старый способ, здесь его знали ещё до меня, только применяли к брёвнам для срубов, правда не всегда. Но я его применил ко всему, что шло на корабли.

Далее второе действие. Из пруда доски несли в сушилки.

Сушилки я поставил ещё в июне: три длинных сарая, где внутри были установлены стеллажи. На них доски, между досками прокладки, чтобы воздух шёл со всех сторон. У торца каждого сарая печь, а от неё вдоль пола глиняная труба с дырами через каждую сажень. Печь топится, тёплый воздух идёт по трубе, выходит через дыры, поднимается сквозь стеллажи и уходит в щели под крышей. Там было тепло, но не жарко. Ведь если перестараться и натопить как в бане, то доска треснет. Нужен был просто тёплый воздух, но много и постоянно, месяца два или три. Тогда доска сохнет вся насквозь, не горбясь и не трескаясь.