Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 79 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

От Ульриха из священной сотни, остались куски на досках, да кровь, что стекала между досками помоста на утоптанную землю.

Второго рыцаря подвели следом, и с ним всё пошло по накатанной колее, только он, когда его ставили на колени, ещё пытался что-то говорить на своём языке, и я так и не понял, молился он или проклинал нас всех до седьмого колена.

Пятеро оставшихся, из тех, кого мы взяли под Тверью живыми, шли к плахе один за другим, с ними палачам было проще, потому что на каждого приходилось по одному удару, и палач даже не сбил дыхания к тому времени, когда очередь дошла до последнего. Последним оказался смолянин Микула, который в лесу под Тверью выложил мне всё про Радзивилла и его дорожные грамоты на первом же расспросе. Он шёл к плахе и плакал в голос, как плачут дети, и просил кого-то передать что-то жене в Смоленск.

Но никакой милости им оказано не было. Они были врагами княжества, и всем, кто был на площади, и кому потом об этой казни расскажут, должно быть ясно, что будет если кто-то попытается вновь украсть у нас мастеров.

В конце палачи насаживали головы на колья, вбитые по краю помоста, и делали это так, чтобы с площади было видно каждое лицо. Так висеть им предстояло три дня, пока всякий, кто идёт через площадь на торг или с торга, не насмотрится досыта.

А народ, который я всё это время держал краем глаза, молчал.

Криков я ждал, потому что в прежней своей жизни читал про казни в Париже и в Лондоне, где толпа улюлюкала и свистела, где в осуждённых швыряли гнилью, а разносчики продавали пирожки прямо под виселицей, и за хорошее место у эшафота платили, как за место в театре. Здесь всё было по-другому. Площадь стояла тихо, и когда упала первая рука, по ней прошёл вздох, один на всех, от кремлёвской стены до торговых рядов, а после этого вздоха снова стало слышно, как лают собаки на посаде. Женщины закрывали детям глаза ладонями, но никто из них не уходил и не уводил детей, будто ребёнку положено при этом быть, а смотреть ему пока рано. Старики крестились широко и медленно, мужики стояли со снятыми шапками и глядели исподлобья, и кто-то в задних рядах негромко сказал «прости, Господи», и в этой тишине его услышала половина площади.

На Руси казнь никогда не считалась зрелищем. На казнь ходили примерно так же, как ходят на отпевание, потому что не прийти нельзя, и потому что осуждённый, кем бы он ни был при жизни, с той минуты, как ему прочли приговор, становился в глазах людей несчастным, человеком, которого Бог и государь уже отдали смерти, и добавлять ему сверх того ничего не полагалось. Проклинать такого на плахе считалось грехом, а смех над ним тянул на грех вдвое больший, и даже немцев, нехристей, пришедших воровать наших мастеров, эта площадь провожала молча и с обнажёнными головами, как провожала бы своих.

Только когда всё кончилось, и палачи стали смывать помост водой из вёдер, площадь заговорила. И расходились тоже медленно, будто с похорон.

На следующий день народ собрался снова, и собралось его, пожалуй, даже больше, чем накануне, потому что вчера казнили чужих, а сегодня предстояло рубить своих — бояр, думных людей, чьи отцы сидели в палате ещё при Василии Васильевиче и чьи роды знали по именам в каждом русском селении. На такое ходили смотреть иначе, чем на немцев. Ходили смотреть, как падают высокие, и это любопытство, если уж говорить честно, я понимал лучше всякого улюлюканья.