Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 71 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Мастерские и там, и там. Под стенами Блютенбурга стоит литейная, куда не пускают никого, кроме сотни и мастеров. Там льют стволы по венецианскому образцу, с тех восьми, что барон получил через Мочениго. А в Мюнхене, у реки, стоят кузни и пороховые мельницы, и туда барон ездит сам, потому что порох у него выходит хуже нашего, и он знает, что хуже.

Мастера… барон скупает всех, кого может. Пушкарей из Нюрнберга, панцирников из Аугсбурга, пороховых дел мастеров из Льежа. Двух алхимиков, которые обещали ему что-то и чего-то не дали, он казнил. Но тем, кто работает честно и знает своё дело, платит вдвое больше обещанного. Вот только те мастера кто сам не идёт… того увозят. Примерно также хотели увезти моих литейщиков.

И стекло.

Барон знает про русское стекло. Знает, что оно чище венецианского, и злится. Второй сказал, что барон при нём назвал это «несправедливостью божьего порядка». Потому что московиты не могут делать стекло, а делают. И барон собирается похитить с Мурано стекольного мастера, чтобы своё. Уже послал людей.

Также было интересно послушать, как у них проходят собрания. И я почти не удивился, услышав про круглый стол.

В большой зале Блютенбурга стоит круглый стол. За ним двенадцать мест — младшие командиры Священной сотни. Барон садится, и вокруг него садятся те, кого он выбрал, и они говорят про мир… про то, каким он будет, под их рукой. Где каждый народ займёт своё место по крови, и те, чья кровь чище, будут править, а прочие работать на их благо. Где не будет войн, потому что не будет тех, кто может воевать. Они это называют «порядком». Ульрих сказал это слово с гордостью даже на дыбе.

Я слушал и думал про короля Артура. Гюнтер помнил те же книги, что и я. Только читал их иначе.

И последнее. Барон не скрывает, что после Альбрехта займёт императорский трон. Говорит об этом за столом. Говорит, что Альбрехт стар, что оставшийся сын слаб, а у барона от герцогской дочери дитя, и это дитя будет германским императором, а до его возраста императором будет отец. Сотня об этом знает, и сотня за это стоит.

Всё. Больше они не знали. Я видел, что не знали. Ульрих под конец нёс что-то про Влада Цепеша и про то, как венгерский король будет ему мыть сапоги, но это было уже сказано с пеной у рта.

Их сняли и уложили на лавки. Палачи вправили обоим плечи, потому что я велел: мне нужно было, чтобы до казни они дошли ногами.

И мы вышли во двор поруба. Клим пошёл к стене и долго стоял, опершись лбом о камень. Я его не трогал.

— Что с ними будешь делать? — спросил Глав.

— Казнить.

— Как?

— Четвертовать, — ответил я. — На площади, при народе. Показательно и жестоко, Глав. Чтобы каждый, кто когда-нибудь соберётся идти на Русь за нашими секретами… подумал — стоит ли. Чтобы через год в Блютенбурге за круглым столом рассказывали, как в Москве обошлись с двумя из проклятой сотни. Пусть знают.

Глав кивнул. Он, как мне показалось, даже не удивился моей жестокости.

На следующий день я снова приехал в поруб, и занялся уже боярами.

Басенок, Шестун, Лукьянов, дьяк Кривцов, сотник Окул и десятник. Каждого по очереди, только с этими было проще. Все они уже говорили. Каждый раз, когда Ратмир начинал поднимать верёвку, они говорили снова, быстро и много, но нового в этом не было ничего. Те же имена, что уже назвал Окул. Те же письма, что уже нашёл Холмский. Шестун плакал и звал мать. Басенок ругался и тоже плакал, моля о пощаде. Окул молчал, пока его не поднимали. Лукьянов просил передать сыну, чтобы тот не мстил, и это было единственное, что я счёл достойным записать.