Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 57 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Иван молчал. Долго. Потом сел напротив матери… впервые за разговор сел… и сказал совсем другим голосом.

— Знаешь, мне дядя Миша, упокой Господь его душу, вчера задал вопрос.

— Какой?

— А не готовит ли Строганов престол для себя?

— Нет, — сказала Мария, не раздумывая ни мгновения.

— Почему ты так уверена?

— Потому что я наблюдала за ним, — ответила она. — И делаю это внимательно, уж поверь. Сначала как на чужого, потом как на опасного, потом как на своего. Вот тебе случай, Ваня, один вместо ста. Когда под Казанью ему привезли весть, что здесь, в Москве, убили его жену, и убили, якобы, по моему приказу… у него под рукой стояло пятьдесят тысяч войска. Лучшего войска Руси, которое его боготворило. Его тесть к тому часу уже поднимал полки на Москву. Строганову довольно было сказать одно слово… одно… и он вошёл бы в этот город хозяином, и никто бы его не остановил. Воины его любят, за победы и удачу. — Мария немного помолчала. — А Дмитрий остался стоять под Казанью и вернул мне тебя живым. Человек, которому нужен престол, так бы не поступил. Такой случай выпадает раз в жизни, и властолюбец его не упускает.

— Тогда чего он хочет? — спросил Иван. — Все же чего-то хотят.

— Строить, — сказала Мария. — Ему ближе делать то, чего до него не было. Стекло его видел? Воск, водяные колёса, сверлильный станок… дороги. Да и воевать, думается мне, он не любит, Ваня.

— Не любит? — Иван вскинул брови. — Он же лучший воевода Руси.

— Уметь не значит любить, — перебила мать. — Запомни это, пригодится. Он умеет воевать лучше всех, кого я знаю. И после каждой битвы сутками сидит над ранеными, сшивает их, выхаживает. Я считаю, ему ближе лечить, чем убивать. Посчитай сам, что за ним числится. Школы в пяти городах. Лекари, выученные им из монастырских сирот. Дороги, каких Русь до него не видала. На Ивангород на Неве он тоже деньги суживает. Памятник павшим на Суре, где девять тысяч имён резаны по камню, и он два года собственной казны на него не жалел ради того, чтобы каждого простого ратника помянули по имени. Он, Ваня, хочет сделать мир вокруг себя лучше. Для боярина это звучит смешно, я знаю, но дела за него говорят громче.

Она выговорилась, и в комнате снова настала тишина. Иван сидел, глядя на доску с тавлеями, и внутри у него что-то поворачивалось, медленно поворачивалось. Мария поднялась и оправила платье, дошла до двери.

— Мам, — сказал Иван ей в спину.

Она обернулась.

— Я люблю тебя, — произнёс он, старательно глядя в сторону. — Но мне не по душе, что ты и Строганов вместе. Тем более, что бояре…

— Бояре тебя интересовать не должны, — тут же перебила его мать. — Говорить они могут что угодно, покуда держатся в разумных пределах. А решения на Руси принимать вскоре будешь ты один. И ты уже должен был понять, сын, — на них… на большинство из них, положиться нельзя. Этой ночью тебе показали, чего стоит их верность. И это уже не первый мятеж, который видят эти стены… и не последний.

— Но как же без них? — Иван нахмурился. — Бояре испокон веку опора престола. Дед так говорил, и отец…

Мария Борисовна посмотрела на сына долгим взглядом и сказала одно слово.

— Ненадолго.

После чего вышла из комнаты.

В переходе, у стены напротив двери, всё это время стояла молодая девушка. Стояла тихо, как учили: руки сложены поверх передника, глаза опущены. Звали её Улитой и была она из посадской семьи, дочь шорника. Год назад произошло несчастье, и она овдовела, всего через год после свадьбы. Муж её, молодой да весёлый, на Крещение перебрал хмельного на чужом дворе, уснул в санях, не доехав до дома, и к утру замёрз насмерть. Осталась Улита одна… а таких жизнь перемалывает быстро, если их кто-нибудь не подберёт.