Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 46 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

В собор мы вошли под заутреню.

Церемониться я не велел, и мои не церемонились. Брали, как берут татей: под локти, лицом к стене, руки за спину. Двоих взяли прямо в соборе, у алтарной преграды, протопоп Никифор только рот раскрыл, а его уже вели. Остальных выдёргивали из келий при митрополичьем дворе: дверь настежь, двое входят, один у порога, и на улицу, под руки, в чём был.

Без приключений, впрочем, не обошлось.

Ризничий, тот, что покрепче прочих, когда за ним пришли, вдруг сунул руку под рясу и выхватил кинжал. Настоящий боевой кинжал, не ножичек для свечей. И с этим кинжалом кинулся на моего дружинника.

Дружинник даже за саблю не взялся. Шагнул навстречу и встретил его кулаком в зубы, прям от души, как на курмышском кругу учат. Ризничий сел на пол, кинжал вылетел и зазвенел по камню, а изо рта у святого отца поплыло красным. Двух верхних и двух нижних зубов у него больше не было.

— Кинжал под рясой, — сказал я, поднимая клинок с пола. — Хорошие нынче ризничие пошли.

На площади перед собором их поставили всех пятерых: скрюченных, шипящих, растерявших разом всю спесь. Варлаам смотрел на них молча, и от этого молчания они ёжились сильнее, чем от моих дружинников.

Потом связанных приняли служки Варлаама и увели. Куда я, по чести, не знал и знать не рвался. Церковь своих учит сама, и подвалы у неё, подозреваю, не мельче кремлёвских. Но уговор у нас с владыкой был и рушить его я не собирался. Осталось подождать, что его люди выяснят и всё. Враг будет пойман.

Я вернулся к себе. И застал полную палату народу.

Иван, а за ним тенью, в двух шагах, Воислав, не отходивший от князя ни на пядь. Ильдар у стены. Ива рядом с ним. И Шуйский, который держал ответ.

— … нашли в покоях князя Тверского, в ларце, — говорил Алексей. — Вот.

Он протянул мне пергамент.

Я взял. И с первых строк понял, как Михаила заманили ночью в малую палату.

«Князь Михаил Борисович, зла меж нами сказано много, а пользы с того зла никакой. Приходи нынче, как стемнеет, в малую палату. Поговорим без чужих ушей и помиримся, покуда большая беда не вышла. Дмитрий Строганов».

Вот, значит, как. Моим именем позвали на мировую. И битый мною он пошёл мириться.

Я покачал головой. Честно, жаль, что так судьба обернулась. Тем временем Мария взяла пергамент у меня из рук, пробежала глазами и хмыкнула.

— Это ещё раз доказывает, что Дмитрий не виновен.

— Почему? — тут же спросила Анна.

— Не его рука, — Мария повела письмом в воздухе. — Я хоть сейчас пошлю Дуню к себе в кабинет, и она принесёт пергаменты с его отчётностью. Я его руку знаю, как свою.

Иван при этих словах покосился на мать. Промолчал, но покосился.

Я забрал письмо обратно и поднёс к свету из окна. И чем дольше глядел, тем шире у меня расползалась улыбка. Строки были ровные, слишком ровные. Буква к букве, строка к строке. Так пишет рука поставленная, вышколенная, для которой письмо… ремесло.

Шуйский, похоже, догадался, о чём я думаю, потому что мы сказали одновременно.

— НУЖЕН ОЩЕРА.

Василий Иванович явился в течение часа. Выслушав, что мы от него хотим, он взял письмо, отошёл к окну, долго вертел его и так и этак, чуть не нюхал.

— Не твоя рука, боярин, это верно, — наконец сказал он. — Твою я знаю, ты буквы валишь вперёд, будто они у тебя куда-то опаздывают. А тут… тут выучка. Приказная либо книжная, монастырская. Писано не спеша, набело, может, и не в первый раз переписано. А вот чья рука… — он развёл руками. — Не ведаю. Таких писцов в Москве десятков пять сыщется.