Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 47 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Отвечай коротко и не стесняйся, здесь только лекари. С той весны жар возвращался? Хоть раз, хоть на день?

Она подумала.

— Осенью. На Воздвижение. Знобило два дня, и низ болел. Потом прошло само.

— Дурное из низа шло тогда?

— Немного. Потом перестало.

— Сейчас идёт что-нибудь? Каждый день?

— Нет. Почти нет.

— Когда муж с тобой, больно?

Она тяжело вздохнула.

— Больно. Не всегда, но чаще, чем нет.

— С какой стороны больше?

— Справа.

— По нужде ходишь без боли? По большой, по малой?

— Без боли.

— Тошнит по утрам? Грудь наливается?

— Нет.

Я кивнул. Последнее я спросил не зря. Два месяца без кровей у мужней жены, и первое, что должен подумать любой лекарь, прежде чем искать болезнь: а не носит ли она. Всё, что она сказала, говорило против этого, но руки скажут вернее.

Василиса смотрела в потолок.

— Я буду говорить, что делаю, — сказал я. — Чтобы ты знала. Если будет больно, скажи. Не терпи. Согни ноги в коленях, так живот станет мягче.

Она кивнула, не глядя.

Я начал с живота.

Положил ладонь ниже пупка, тёплую, насколько её можно было согреть после спирта. Живот был мягкий. Я прошёл его пальцами, от пупка вниз, к лону, потом по обе стороны, к костям таза. Ничего. Ни уплотнений, ни вздутий. Внизу, посередине, над самой лонной костью, надавил глубже, и она втянула воздух.

— Здесь?

— Здесь.

— Отдаёт куда-нибудь?

— В спину.

Я запомнил.

Потом сказал Инне, и она подошла с маслом. Дальше я не буду описывать в подробностях, потому что это лекарское дело, и оно не для чужих ушей. Скажу так: осмотр был двуручный. Одна рука снаружи, на животе, вторая изнутри, и между ними я искал то, что должен был найти.

Проход был узкий. Уже, чем должен быть у женщины, которая рожала, и на входе в него под пальцем прощупывалась тяжка, плотная, как хрящ. Рубец. Я это сразу отметил. Дальше, за ним, вместилище. Оно было на месте, не смещено. Но меньше, чем нужно. Меньше кулака, скорее с крупное яйцо… и плотное. Не то мягкое, упругое, какое бывает у здоровой, а сжатое, как будто его стянули изнутри бечевкой. Я попробовал сдвинуть его между рук, вверх и в сторону, как сдвигается здоровое, но оно не пошло. Сидело, как вросшее.

Василиса на столе дышала часто.

— Больно?

— Терпимо.

— Не терпи, я сказал.

— Больно, — призналась она. — Когда ты… давишь.

Я убрал давление. Прошёл ещё по бокам, справа и слева, туда, где лежат придатки. Справа она снова втянула воздух. Слева было тише.

Всё. Больше мне ничего не нужно было.

— Закончил, — сказал я. — Инна.

Инна накрыла её, и я отошёл к рукомойнику. Мыл руки долго, дольше, чем нужно, потому что за спиной шуршала ткань, и Инна тихо говорила Василисе, куда встать и что надеть. Я не оборачивался ждал и думал.

Рубец на входе. Вместилище маленькое, плотное, малоподвижное. Боль при давлении. Скудные крови, которые пропадают. Всё сходилось с тем, что я думал, сидя внизу с Инной, и это было плохо, потому что я надеялся ошибиться. Стенки слиплись. И рубец на входе их запер.

Когда я обернулся, Василиса уже сидела на лавке, в платье, с платком на плечах, и Инна застёгивала ей ворот. Лицо у княгини было белое. Все пятна с него сошли.

Я сел напротив.

— Слушай, — сказал я. — Скажу, как есть.

Она кивнула.

— Внутри у тебя всё так, как я говорил днём. Проход стянут рубцом, узкий. Вместилище сжато. Стенки его слиплись между собой, и оттого оно меньше, чем должно быть, и не двигается, как должно. Кровь, которая должна выходить каждый месяц, выходит еле-еле, а часть остаётся внутри. От этого боль. Справа больнее, чем слева, и что там справа, я не знаю. Может, ничего.