Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 41 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Она поняла мои слова, да и прекрасно помнила, что именно в Казанском ханстве я вытащил её из гарема. Она стала серьёзнее, спросила зачем она здесь.

— Здесь живёт Василиса, Ярославская княжна и жена князя Бледного. Наместника Казани. Тебе надо осмотреть её.

— Что с ней?

— Я не знаю. В начале весны потеряла ребёнка от удара в живот. Надо осмотреть её.

Инна кивнула, и её увели в дом.

Я сел ждать в горнице, где вчера сидел с Ярославом.

Ждать пришлось больше часа. Наконец-то дверь открылась, и вошла Инна.

Села напротив. Положила сумку на колени. Некоторое время молчала, и я не торопил, потому что знал: если она молчит, значит, всё не так хорошо, как хотелось бы.

— Расскажу, как поняла, — сказала она наконец. — А ты уже сам решишь, что это. Я такого раньше не видела.

— Рассказывай.

— Начну с того, что было. После удара упала, кровь пошла в тот же день. Повитуха велела лежать, она и лежала. Две недели. Кровь то шла, то нет. Ребёнок шевелился первые дни, потом перестала чувствовать. А через две недели начались роды. Что дальше ты сам знаешь.

Я кивнул, после чего спросил.

— Послед?

Инна посмотрела на меня.

— Про это я и хочу сказать. Послед не выходил долго. Повитуха ждала, потом… — она сделала движение рукой, которое мне не понравилось, — залезла рукой. Сколько это длилось, она не помнит, потому что кричала. Потом что-то вышло, и повитуха сказала, что всё.

Я молчал. Знал, что дальше.

— На третий день поднялся жар. — Инна кивнула на мой взгляд. — Она ещё две недели горела, бредила, из низа шло с дурным запахом. Повитуха поила травами. Она думала, что умрёт, но не умерла. Жар спал сам, к концу второй недели. Ещё месяц лежала и только к концу весны встала.

— И что с тех пор?

— С тех пор крови (месячные) приходят скудно. — Инна перечисляла на пальцах. — Приходят с болью… но иногда не приходят совсем. Пропадали на два месяца. Потом на три. Сейчас, она говорит, не было с Покрова.

Покров был два месяца назад.

— Живот тянет. Внизу, посередине, и в спину отдаёт. Не всегда. Больше в холод и когда устанет.

— Ты смотрела?

— Смотрела. — Инна опустила руки. — Снаружи ничего. Живот мягкий. Ничего не прощупывается, ни уплотнений, ни болезненности, кроме как внизу, если давить. Внутри… — она помолчала. — Внутри я смотрела, как ты учил. Рукой. Матка на месте, не увеличена. Плотнее, чем должна быть, я так думаю, но я не уверена, потому что не знаю, какая у неё должна быть.

— Что ты думаешь? — спросил я.

— Я думаю, что не знаю, — честно сказала Инна. — Что-то с ней не так внутри, после той чистки и после жара. Ты мне говорил, что после жара внутри может остаться след. Рубец. Как на коже после ожога. Может, там рубец. Может, там что-то срослось, чему срастаться не положено. Я не знаю, Дмитрий. Я принимала роды, видела, как женщины умирают от родильной горячки, и видела, как выживают. Но чтобы после этого смотреть, что стало внутри у той, что выжила… я такого не делала. И спросить не у кого.

Она встала, немного прошлась по горнице и снова села.

— Ещё скажу. Она не спрашивает, будут ли у неё дети. Ни разу не спросила. Я думаю, потому что боится услышать. Но она смотрела на меня так красноречиво, что я понимаю, о чём она молчит.

Я сидел и складывал.

Долгие роды после гибели плода. Ручное отделение последа и, судя по всему, выскабливание проводилось грязной рукой, без всякого понятия о том, что такое чистота. Потом лихорадка две недели с гнойными выделениями… послеродовой эндометрит, как минимум, если не хуже. Выжила чудом, на собственных силах и, может быть, на травах повитухи. А потом скудные болезненные месячные, пропадающие на месяцы, и боли внизу живота.