Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 25 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

В свёртке лежали два пистолета.

Я заказал их мастерам за пару недель до выхода войска. Стволы воронёные, нарезные, из тигельной стали. Замки с гравировкой, на одном ветка с листьями, на другом бегущий конь. Рукояти из тёмного ореха, с серебряной насечкой по всей длине, и на затыльнике у каждого серебряная бляха с выбитой буквой: «Я» на одном, «А» на другом. К каждому пороховница из рога в серебре и мешочек с пулями.

Тесть взял свой и долго вертел в руках.

— Без фитиля, — сказал он.

— Без фитиля. Вот так взвёл, — показал я ему, — прицелился, нажал, и всё. На пятьдесят шагов в человека попадёшь, если рука твёрдая.

— И сколько таких у тебя?

— Сотня у ветеранов. Ещё сотня к весне. Больше пока не выходит, два в день делаем.

Ярослав уже прицеливался в стену, закрыв один глаз.

— Заряжен? — спросил он с надеждой.

— Нет. И в бане стрелять не стоит. Завтра на лугу покажу.

Тесть положил пистолет на стол, перед собой, и смотрел на него так, как смотрят на вещь, которая стоит больше, чем всё, что лежит вокруг.

— Спасибо, зять, — сказал он. — Такого мне ещё не дарили.

Потом нас развели по гостевым покоям. Я лёг и сразу заснул.

Проснулся я когда солнце только выглянуло из-за горизонта.

Спустился в горницу. На ковре у печи сидела Катя с нянькой и играла в куклы. Тряпичных кукол было две, обе в сарафанах, и одна, судя по всему, выходила замуж за другую, потому что нянька гнусавым голосом тянула что-то свадебное, а Катя серьёзно кивала ей в такт.

Я хотел пройти мимо, но зацепился взглядом за стол у окна.

Там лежали листы бумаги, хорошей и плотной, а рядом стояла чернильница с воткнутым пером. На верхнем листе кто-то вывел буквы, крупные и старательные, с нажимом на каждой чёрточке, и буквы эти были греческие. Альфа, бета, гамма, и дальше по ряду, а под ними три строчки, но явно они были писаны детской рукой.

Я посмотрел на кукол, потом снова на листы, и сообразил, что куклы тут ненадолго, до конца перерыва между двумя уроками.

— Дмитрий Григорьевич.

Софья вошла со стороны кухни с чашей в руках. Она поставила чашу на лавку, подошла ко мне и протянула обе руки, по-гречески. Я их взял и поцеловал.

— Хорошо спал?

— Как убитый. Ваш тесть умеет угощать.

— Мой свёкор, — поправила она с улыбкой. — А тесть он тебе.

— Свёкор. Прости. У меня с утра голова ещё в бане осталась.

Она села за стол, я сел напротив. Катя на ковре покосилась на нас, но кукольная свадьба шла своим чередом.

— Это ты её учишь? — я кивнул на листы.

— Я.

— Не няня?

— Няня умеет петь и вытирать носы. — Софья взяла верхний лист и разгладила его ладонью. — Греческому её здесь никто, кроме меня, не научит. А русской грамоте её выучат.

Я посмотрел на неё. За эти годы Софья орусела, акцент у неё почти пропал, и крестилась она по-нашему, хоть и носила меха поверх греческого платья.

— Анфиса читает, — решил похвастаться я, — считает и пишет, хотя и криво. Ей восемь, у неё школа под боком.

— Я знаю. Ольга рассказывала. — Софья помолчала. — Катя тоже будет. Она уже знает наши буквы все и ваши половину. Складывает слоги. Медленно, но складывает.

— В пять лет?

— В пять. Меня начали учить в четыре.

Я вспомнил Ивана. Как он подглядел мои записи с цифирью и попросил научить.

— Хочешь, покажу одну штуку? — сказал я.

Взял чистый лист, обмакнул перо и написал в ряд десять знаков. От единицы до нуля.