Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 27 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Два дня мы стояли под Нижним.

Войско отдыхало, кони отъедались на тестевом сене, кузнецы ковали. Нижегородские четыре тысячи влились в колонну, и я расписал их по полкам. Вперемешку, без отдельного полка, чтобы боярские дружины разбавились людьми, которые прошли Казань с Бледными и знали, что такое порядок.

Ярослав всё-таки пострелял из подаренного пистолета. На лугу, по щиту. Первые два раза промахнулся, третьим попал в край, четвёртым в середину, пятым снова в середину, и после этого ходил такой, будто это он его сам выковал. Тесть тоже стрелял. И, по рассказам Ярослава, он остался доволен.

На третий день, рано утром, войско тронулось.

Спустились с луга на Оку, прошли под кремлём, где на стенах стояли люди и махали шапками, и вышли на Волгу.

Волга после Клязьмы была, как море после реки.

Ширина в версту, а местами и в две. Синий лёд, выметенный ветром до стекла, и по нему можно было идти хоть в десять колонн. Я так и сделал: развернул войско в четыре линии и с берега это, наверное, выглядело так, будто по реке ползёт чёрная туча.

Деревни попадались редко и люди при виде войска замирали.

Мы никого не трогали. Я велел так ещё в Нижнем, и Богдан объявил по сотням: за курицу, взятую без платы — плеть; за девку, тронутую без спроса, –виселица. Земля эта теперь была наша, до самой Казани и дальше, и я не собирался начинать с того, что обдеру её на пути.

Через три дня прошли устье Суры.

Она впадала справа, широкая, ровная, и я невольно придержал коня, глядя туда, где она уходила на юг. Там, в ста верстах вверх по течению, стоял Курмыш. Там, на льду этой реки, пять лет назад лежали девять тысяч наших… Никто из тех, кто ехал рядом, не заговорил. Шуйский посмотрел на устье и перекрестился. Ратмир снял шапку. Мы прошли мимо.

За Сурой земля стала пустой.

Деревень почти не было. То, что было, сожгли ещё во время казанских войн. Мы проезжали мимо чёрных остовов на берегу, торчащих из снега. Лес подступал к самой воде. Волга петляла, обходя острова, и передовые Холмского всё время уходили вперёд разведать, какой протокой идти, потому что по некоторым лёд был битый и сани там ломали полозья.

Первый склад Кара-Булата стоял на правом берегу, на излучине пониже Чебоксар, и я, честно говоря, не был уверен, что он там будет. Мы шли на неделю раньше, чем я ему писал. Но слава Богу, когда мы дошли до нужной точки, он там был. Казанские татары поставили амбары из свежих брёвен прямо под обрывом, а вокруг них лежало штук сорок стогов, крытых лапником. У амбаров нас ждала сотня всадников, и при них мурза. Он спрыгнул с коня и, коверкая русские слова, сказал, что Кара-Булат велел кланяться, что сено сухое, а овёс без плесени.

Дальше шли по тридцать вёрст в день. Кухни дымили в головах полков, кузнецы на привалах чинили то, что ломалось за переход, а обмороженных у лекарей становилось всё меньше… люди учились на своих ошибках. Второй склад стоял у устья Свияги. Свияга подходила к Волге с юга, и на мысу между двумя реками поднималась гора, голая и продуваемая со всех сторон.

Амбары тут были уже крепче, с частоколом, и охраняли их три сотни. Старшим Кара-Булат поставил своего родича, и тот доложил мне обо всём. Под конец он сказал, что третий склад, у Камского устья, ещё засыпают, но к нашему выходу из Казани успеют. А ниже Камы, добавил он, начинается земля, которую никто толком не держит. Это я знал и без него.