Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 87 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я отдал ему письмо. Он взял его обеими руками, бережно, и сунул за пазуху под кирасу. Писал я его вчера вечером, на привале, после тех семи вёрст.

Первый лист я испортил. Начал «Олена», потом «Здравствуй, Олена», и обе строки перечеркнул, потому что слова шли казённые, как в грамоте. Второй лист я исписал до половины, перечитал, увидел там «премного благодарен» и скомкал. На третьем, последнем, решил писать так, как сказал бы вслух, сидя напротив неё за столом.

Получилось вот что.

«Олена, здравствуй. Мне только вчера сказали, что ты родила и что дочь назвали Ариной. Хорошее имя. Ты мне про неё не писала, и я тебя за это не браню, знаю, что ты меня берегла. Теперь знаю, и я рад. Очень рад, Олена. Спасибо тебе за дочь. Как ты? Не вставай рано и вёдер не таскай. Корми дочь сама и пей побольше, Инна едет к тебе, она посмотрит вас обеих. Я жив и здоров, не верь, если кто скажет иное. В Москве у меня дела, как закончу, сразу домой, и мы с тобой обязательно всё решим. Ты ни о чём не тревожься. Арина будет Строгановой, это моё слово, а с владыкой я договорюсь сам. Поцелуй за меня Аню с Анфисой, а Арину два раза. Юре с Иваном скажи, что я привёз им сабли. Дмитрий».

Про сабли вставил в последний момент, две детские лежали у меня в обозе ещё из Сарая. Перечитал, поправить ничего не смог и свернул лист трубкой. Высоких слов в нём не было, и я этим был доволен.

— Отцу что-то написать? — спросила Ива, забирая перо.

— Отцу утром пошлю всадников, на словах.

Теперь Ратмир стоял передо мной с письмом за пазухой.

— Олене отдашь в руки, — сказал я. — Инну отправь к ней сразу. Про плен в доме ни слова. И ещё одно. — И на моём лице расплылась улыбка. — Помнишь, кому в доме первой скажешь про дворянство?

Он посмотрел на меня, и синий глаз у него сощурился.

— Жене своей. Чувствую сегодня она будет как никогда счастлива.

Мы обнялись и Ратмир полез в седло.

Ива тоже обняла меня на прощание. Она хотела остаться в Кремле, но мне будет спокойнее, если её тут как раз-таки не будет.

— Ты только недолго, — сказала она мне в плечо. — Мама спросит, а я что скажу?

— Глафире скажешь, что скоро вернусь.

Она подумала, стукнула меня кулаком и отпустила. Колонна пошла по дороге, и я стоял на берегу, пока отара не скрылась за поворотом. Овцы уходили последними, как и всюду.

Со мной остался Прохор с двумя десятками.

Если бы меня спросили, чего я хочу, я бы сказал: сесть на гнедого и поехать следом. Полдня скачки, и я дома, где Олена и дочь, которую я ещё не видел, где Аня с Анфисой и мальчишки, отец, Леонардо с чертежами и моя постель.

Только дел в Москве было столько, что я начал их считать, стоя на берегу, и сбился.

Первое и главное: казна должна мне больше тридцати двух тысяч семисот рублей за поход, и эту цифру я помнил лучше, чем дни рождения детей. Обещали вернуть после победы. Победа была.

Второе: грамота рязанского князя, которую я вёз за пазухой от самого Переяславля, и её надо было отдать Марии и обсудить, пока рязанцы не прислали своих послов.

Дальше шла Боярская дума с долями добычи и полона, и делить без меня там было нельзя, потому что я один знаю, кто сколько сделал.

Потом список пошёл в разнос. Пронск, который рязанцы просят себе, и Пронский, который хоть и поставлен наместником в Великий Новгород, но свой город ни за что не отдаст.