Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 84 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Так, может, мне тоже кого-нибудь побить, чтобы дворянство заслужить?

Шатёр грохнул. Сотники легли на стол, а Ива от смеха уронила чарку. Бояре в конце стола сначала держались, потом прыснули тоже. Даже Мария поджала губы, но не удержалась и улыбнулась.

— Сиди уж, Воислав, — сказала она. — Ближнюю сотню я тебе и так доверила. Побьёшь кого, отберу.

Она села, и за столом снова загалдели.

Плещеев очухался первым, потрогал челюсть и обнаружил, что все зубы на месте. Сабурова подняли двое сотников, усадили и дали мёду. Потом, протрезвев от удара, оба подошли к Ратмиру. Дураками они, по-видимому, не были… да, перепили, тем не менее быстро поняли, что Ратмир Олегович в фаворе у Великой княгини. Пожали руки, выпили и договорились не вспоминать.

Я подошёл к Ратмиру, когда там немного разошлись.

Сел рядом и помолчал.

Я купил его на торгу девять лет назад, когда мне было семнадцать. Он был рязанским дружинником, которого продали в холопы. Потом он получил вольную, вёл мои стройки, держал мои пушки и всегда прикрывал мою спину.

— Ну что, Ратмир Олегович, — сказал я.

— Боярин…

— Марфа теперь дворянская жена. Уже представляешь как ей об этом скажешь?

Он усмехнулся здоровой половиной лица.

— Она не поверит.

— Грамоту покажешь.

Ратмир посмотрел на меня единственным открытым глазом.

— Боярин… она ж теперь меня со свету сживёт. Велит, чтобы я ей кланялся.

— И будешь кланяться, — сказал Воислав, подсаживаясь с другой стороны. — Дворянской жене как не поклониться?

Я налил всем троим, и мы выпили.

(От авторов: в Московском государстве XV века дворянами называли служилых людей государева двора, которые получали за службу поместья, то есть землю в условное держание, в отличие от наследственных боярских вотчин. Полное отчество на «-вич» в ту эпоху было особой честью: так писали князей и бояр, а служилых людей попроще и купцов писали «Иванов сын», «Олегов сын». Дать эту честь мог только правитель. Жалованные грамоты на право писаться «с вичем» известны с XVI–XVII веков.)

Мария ушла из шатра, когда на поле уже вовсю пели. Проходя мимо, наклонилась ко мне и шепнула.

— Не задерживайся.

Я кивнул.

Просидел ещё с час с Ратмиром и Воиславом. Потом отправил Иву спать, и она, против обыкновения, не спорила. Хмельное сморило и её.

Шатёр Марии стерегли курмышские, десятника я узнал. Эти люди прошли со мной всё, от Суры до Сарая, и умели держать язык за зубами лучше любой Ближней сотни. Десятник посмотрел сквозь меня и отвернулся к кострам.

Стоило мне войти, как Мария выставила Дуняшу. Та вышла, не поднимая глаз, и полог за ней упал.

Мария подошла ко мне и прижалась головой к груди.

— Как же ты меня напугал.

— Извини, — сказал я.

— Ты расскажешь, что с тобой было?

— Да, но не сегодня.

Я поцеловал её. Она помогла мне снять кафтан. Я хотел задуть свечу, которая горела на коробе у постели, и уже наклонился к ней. Мария взяла меня за руку.

— Оставь.

— Маш…

— Я хочу видеть.

Я вздохнул и подчинился.

Она сняла с меня рубаху сама, стянула через голову, и я поднял руки, насколько они поднимались. Потом она расстегнула и спустила штаны и отступила на шаг. Свеча горела у неё за спиной.

Она ничего не сказала. Смотрела, и я видел, как её взгляд идёт по мне сверху вниз, по плечам, где я висел на дыбе, и по боку в ожогах. Шов на бедре она тронула пальцем. Потом я сам повернулся к ней спиной, чтобы она увидела и рубцы от камчи под лопатками, и постоял так. Когда я повернулся обратно, губы у неё были поджаты, а по лицу катилась слеза.