Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 88 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Потом вопрос земель в Сарае — кому и сколько.

Пётр должен был приехать присягать летом, и необходимо решить вопрос как его встречать, чтобы обошлось без обид с обеих сторон.

Поместья курмышским, живым и вдовам павших. Имена на памятник. Ивангород, Лёва и корабли, о которых я с ноября не слышал ни слова. Мельница с рязанцами. Василиса в Казани с её болезнью и Яков с его гордостью.

Дел было много, и я не знал за что браться. С таким списком в моём прошлом веке люди ложились в клинику с нервным истощением.

— «Неделя, — сказал я себе. — Неделя на всё, и домой».

Я тогда ещё в это верил.

Пир в тот же вечер устроили в большой столовой палате дворца.

Старая деревянная палата с низкими балками и окнами в слюде. Внутри было жарко, как в бане. Во главе сидел Иван Иванович, по правую руку Мария, по левую Варлаам. Меня посадили рядом с Марией.

Бояре сидели по чину, и на то, чтобы рассадить их, у кравчего ушло полчаса. Данила Дмитриевич (Холмский) постарел и сидел, опираясь на стол.

Внесли лебедя, потом осетра в сажень длиной, которого несли четверо, потом пироги, гуся и уху. Гусляры в углу играли, пока не загремели чарками, после чего их не стало слышно.

Здравицы шли по порядку: за Великого князя, за Великую княгиню, за победу, за воеводу Строганова. На последней вставали все, и я вставал с ними и кланялся на четыре стороны. Над павшими Варлаам прочёл короткую молитву, и гусляры на это время положили ладони на струны.

Шуйский, сидевший через двоих от меня, наклонился и сказал вполголоса, что в Думе будут спрашивать про доли, что московские полки хотят считать по сабле, а тверские и казанские по тому, кто где стоял. Я ответил, что подумал об этом ещё в Сарае, и у меня всё записано. Он кивнул и больше не спрашивал.

Данила Дмитриевич подошёл ко мне сам… обнял. Мы немного пообщались, и он вскоре вернулся на место.

Пронский сидел через стол наискосок и на меня поглядывал.

Я встал, подошёл к нему с чаркой и поблагодарил за Барса. Сказал, что на этом коне сестра ушла от смерти в засаде, а потом на нём же привела ко мне войско, и что лучшего коня у меня не было. Дмитрий Андреевич встал тоже, выпил, обнял меня. Благодарность он принял, а взгляд у него остался прежним, и я понял, что про рязанскую грамоту он уже знает. Слух дошёл до Москвы раньше меня, и Пронск в нём стоял первым словом.

— Поговорим, Дмитрий Андреевич, — сказал я ему. — Я за тебя.

Его взгляд тут же потеплел.

— Поговорим Дмитрий, и… спасибо, — ответил он и сел.

Один из бояр, которого я помнил по Думе, подсел ко мне с чаркой и завёл разговор о Хаджи-Тархане. Начал издалека, потом спросил: правда ли, что меня водили на дыбу. Я сказал, что правда. Он спросил, что я на ней говорил.

Я посмотрел на него. Друзьями мы не были, и с бухты барахты подходить и задавать такой вопрос… я не знаю, на что он рассчитывал. Тем не менее я не послал его в далёкое эротическое путешествие.

— Сказал, что русские бояре не чувствуют боли.

Он усмехнулся и ушёл.

Князь Бледный приехал с опозданием, когда сняли лебедя.

Я увидел его в дверях и встал. Андрей Фёдорович поклонился Великому князю наскоро, от дверей, на бояр не глянул вовсе и дошёл до меня. Обнял, потом ткнул кулаком в бок.

— Исхудал, — сказал он, — как есть исхудал. Это что ж такое, боярин? Тебя что, в Орде не кормили?