Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 68 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Начали с хлеба и соли. Потом внесли на блюде лебедя, целого, с перьями, воткнутыми обратно в хвост, и кравчий мастерски нарезал куски. За лебедем пошли пироги с рыбой и с капустой, уха из стерляди, жареный гусь, каша с мёдом. Квас стоял в кувшинах, ставленый мёд (выдержанный годами в бочках) подавали в серебряных чарках. Гусляра не было, и слава Богу. Говорить хотелось больше, чем слушать его трели.

Князь посылал хлеб от себя. Отламывал и давал кравчему, и тот нёс ломоть вокруг стола, хотя идти было два шага, сначала мне, потом Ратмиру, и по горнице прошёл шёпот, когда ломоть дошёл до Ратмира. Пили здравицы. За Великого князя Ивана Ивановича, за князя Рязанского, за взятие Сарая, за меня. За Ратмира тоже пили: Фёдор Юрьевич встал с чаркой и сказал: «За ближника боярского, который хана не испугался». Ратмир поднялся, поклонился и выпил до дна.

Мёд был крепкий. Я это понял после второй чарки, когда свечи на столе стали чуть шире, чем были, и дальше пил квас. Голова мне завтра нужна была ясная.

Один из трёх бояр, которых я не запомнил, спросил через стол про Хасана. Какой он из себя и правда ли, что летом сам едет в Москву бить челом. Я сказал, что умный, зовут его теперь Пётр, и присягать Великому князю он поедет сам, своей волей. За столом замолчали. Вчерашний ордынский хан на московской службе здесь ещё не укладывался в головах. Князь сказал, что это мудро. Остальные посмотрели на него и закивали.

Я ел много, за всю дорогу от Сарая столько не съел. Ярослав обещал, что мясо мы наедим, и начинать было пора.

Пока мы сидели, женщины ушли в баню. Об этом сказал слуга, когда я спросил, где Ива. Княгиня повела их сама.

Князь под конец спросил, сколько мне нужно дней, чтобы отдохнуть. Я сказал, что три. Он кивнул и сказал, что этого времени достаточно, чтобы всё обсудить. Я кивнул.

Разошлись за полночь. Ратмир довёл меня до двери и ушёл к себе, и я слышал, как он долго возился за стеной, прежде чем лечь.

* * *

Я уже лежал на перине, голова на подушке, и на столе у окна догорала свеча, когда слуга постучал и ввёл Инну.

Она была в чистой рубахе и в платке, с мокрыми волосами, и несла корзинку со склянками. Слуга поклонился и закрыл дверь снаружи.

— Жив? — спросила она.

— Жив. Как баня?

— Хорошая баня, — она поставила корзинку на лавку. — и посидели душевно.

— О чём говорили? — спросила я.

— Больше Ива с княгиней. Она расспрашивала твою сестру про ратное дело. А та ей охотно отвечала.

— А ты?

— А мне достался допрос про роды. Сколько приняла, сколько потеряла, как режу, зачем мою руки щёлоком. Она умная, эта Анна Васильевна. Спрашивала с толком и ничего не пропускала. Детей она ещё хочет, это я поняла сразу.

— Почему поняла?

— По тому, как спрашивала. Женщина, которая детей больше не хочет, спрашивает про чужих. Эта спрашивала про себя, только называла других.

— Нурбану с вами была?

— Да. Она сидела на нижнем полке, подавала ковш и молчала. Браслеты она, умница, сняла перед баней. — И, будто я не знал, пояснила мне. — Служанки ведь с браслетами не ходят.

Я кивнул.

— Сыновей показала?

— Показала, когда вернулись в терем. Красивые мальчишки растут. — Она сделала паузу. — Ладно, садись, снимай рубашку.

Руки я поднял сам, медленно, а ворот тянула она. Потом открыла склянку, и начала с плеча, с рубца от стрелы. Пальцы у неё были тёплые после бани.