Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 65 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Про что?

— Про всё подряд. Про роды, про Хаджи-Тархан, про твоих детей, про тебя.

— А ты?

— Я прислуживаю. — Она поправила платок. — Но мне это не нравится. В гареме я ухаживала только за ханом.

— Потерпи пару дней. Приедем в Александрийск, и я тебя ничем напрягать не стану. — Я посмотрел на неё. — Ты мою жизнь спасла, я это никогда не забуду.

— Спасибо, — слегка поклонилась Нурбану.

— Иди обратно к женщинам, — сказал я. — Если что услышишь интересного, скажешь мне вечером.

Она кивнула и ушла.

Заснуть я не успел. А может и успел… только прикрыл глаза, как кто-то постучал в дверь.

Тот же лысый слуга заглянул и сказал, что князь ждёт меня в бане. Я сел, нащупал сапоги и постучал кулаком в стену.

— Ратмир. Подъём. Князь зовёт в баню.

За стеной скрипнули половицы.

— Иду, боярин.

Я взял рубаху с лавки и пошёл. Ратмир вышел в переход одновременно со мной.

Трубу я увидел первой, кирпичную, над самой крышей, и сразу повеселел. Баня стояла за хоромами, у спуска к Трубежу (название реки). Сруб был новый, венцы ещё не потемнели, и к двери вела дорожка из плах (толстых колотых досок).

В предбаннике горели две свечи и стоял стол. На столе были кувшин, пять кружек, хлеб, солёные огурцы, рыба на блюде и миска с мочёными яблоками. Князь сидел на лавке уже раздетый, с ним ещё двое.

— Проходи, боярин, — сказал Василий Иванович. — Знакомься. Фёдор Юрьевич и Василий Григорьевич Шиловский, бояре и мои друзья.

Фёдору Юрьевичу было лет пятьдесят пять. Он был полностью седым, толстым, да так, что живот лежал у него на коленях. Руки у него были в мозолях от поводьев, а ногти чистые. Такие люди у князей ведают житницами и казной, и обмануть их трудно, потому что в молодости они сами обманывали.

Шиловский был моложе, лет тридцати пяти, с бородкой клином. На среднем пальце правой руки у него сидело чернильное пятно. В баню с чернилами на пальцах приходит только тот, кто пишет каждый день. Он смотрел на меня с любопытством. Поклонился и сказал, что рад видеть «победителя Ахмата и разорителя Сарая», гладко в общем стелил. С таким человеком надо было держать ухо в остро.

— Сарай до меня Тимур разорил, — ответил я. — Мы его только взяли.

— Взять тоже надо уметь, боярин, — сказал он и улыбнулся одними губами.

— Садись, Дмитрий Григорьевич, — Фёдор Юрьевич подвинулся на лавке. — С дороги оно самое. Ратмир… тебя же Ратмиром звать? Садись тоже, нечего в дверях стоять. Говор у тебя наш, рязанский.

— Был ваш, — ответил Ратмир и сел на край. — Двадцать лет как ушёл.

— А говор остался. Он у человека последним уходит, после зубов.

Сам князь без рубахи выглядел моложе, чем в седле. На груди висел крест на простом шнурке. Шрамов я на нём не заметил ни одного. Он воевал с нами на Суре и под Сараем, но судьба его берегла. Я ему слегка позавидовал и тут же себя одёрнул. Зависть в бане плохой попутчик.

(От авторов: Фёдор Юрьевич и Василий Григорьевич Шиловский в реальной истории были упомянуты как бояре в грамотах великого князя рязанского Василия Ивановича. Шиловские — старый рязанский боярский род.)

Я стал раздеваться.

Кафтан снял сам. С рубахой помог Ратмир, он встал сзади и держал мне руки, пока я вылезал из ворота. Потом я сел и стянул порты.

В предбаннике стало тихо.

Я знал, на что они смотрят, и прикрываться не стал. Под левой лопаткой у меня лежали крест-накрест два рубца шириной в палец. Правый бок покрывали пятна от ожогов, кожа там шла волнами и блестела при свечах. На плече сидел сквозной рубец от стрелы, на бедре кривой шов. Выше локтя на правой руке краснел шрам.