Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 67 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Шиловский слушал, подавшись вперёд, и когда дошли до момента краденой печати спросил, как её сумели вынести. Я ответил, что через повариху, и он покачал головой, снова потянулся к кувшину.

— Мансур-бек, — сказал он, когда я замолчал. — Я его помню. Он при Ахмате ещё ходил, к нам приезжал за выходом (данью). Умный был старик.

— Был, — сказал я.

Бояре и князь переглянулись. Про смерть карачи они хотели узнать больше. Но видимо решили, что это не основная тема сегодняшней встречи. Было очевидно, что мы друг к другу приглядываемся. Фёдор Юрьевич спрашивал про Александрийск. Сколько дворов и правда ли, что я приладил к водяному колесу приблуду, которая сама пилит бревно на доски. Я ответил, что правда, четыре доски из бревна, и он замолчал. Губы у него шевелились, он прикидывал, сколько это в день. Потом спросил про стекло. У него на дворе было два окна со стеклом, которое привезли из Москвы, и он хотел знать, почём оно в Александрийске без купеческой накрутки. Я назвал цену. Он посмотрел на меня так, будто я его только что обокрал, и налил себе ещё.

Шиловский спрашивал про лекарей. Сколько их у Фёдора, чему учат и правда ли, что женщин учат принимать роды по-новому. Потом перешёл на Ивангород.

— Говорят, на Неве город ставят и готовятся строить корабли.

— В этом нет секрета, — ответил я. — Правда… я ушёл в поход в ноябре, Василий Григорьевич, и с тех пор ни в одном письме эта тема не поднималась. — Я усмехнулся. — В общем, что там с городом узнаю, когда доеду.

Это была правда. Лёва строил на Неве, когда я уходил, а что он построил за восемь месяцев я мог только гадать.

Шиловский кивнул и стал подбираться к мыту (пошлине) на Оке. Я понял, куда он ведёт, и князь тут же вмешался.

— Василий Григорьевич, — негромко сказал он, — о делах завтра. Сегодня баня.

Шиловский закрыл рот и молча кивнул.

Потом Ратмир повёл меня париться во второй раз. Он поддал, уложил меня и прошёл веником по спине, а когда я сказал «хватит», вывел в сени и вылил на меня ушат холодной воды. Я заорал громко, на всю баню. Тело сжалось в кулак и разжалось, и внутри стало легко, как не было давно. Потом он отвёл меня обратно в парную и прошёлся веником ещё раз, уже с оттяжкой.

— Смотри, боярин, как бы я его у тебя не сманил, — сказал князь, глядя, как Ратмир складывает веник. — Такие ближники на дороге не валяются.

Сказано было в шутку, но… в каждой шутке есть доля шутки, а остальное всё правда.

— Не сманишь. Он мой друг, а дружба не продается.

Ратмир сделал вид, что ничего не слышал, и пошёл за моей рубахой.

Из бани я вышел сам. Ноги держали. На дорожке было прохладно, и новая кожа на стопах чувствовала каждую щель между плахами. Над Трубежом стоял туман, и за ним, на другом берегу, лаяла собака. Я постоял с минуту, пока Ратмир выйдет.

— Ты же не пошёл был под руку Рязанского князя?

— Нет, конечно. Ты всё правильно сказал.

* * *

Через час мы сидели в горнице.

Пир был малым кругом, человек на десять. Князь во главе стола, я по правую руку от него, Фёдор Юрьевич и Шиловский напротив, дальше ещё трое бояр, которых мне назвали и которых я тут же забыл. Ратмира я снова представил своим ближником, для тех, кого не было с нами в бане. И тут же князь кивнул кравчему (боярину, что ведал столом и чашей), и Ратмира посадили рядом со мной. Он сел, положил ладони на стол и посмотрел на них. Бывший рязанский дружинник сидел за столом рязанского князя. Я видел, что он доволен, и не стал ему мешать.