Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 4 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Айдар говорил после старика. В его речи я выловил «Ибрагим», «Сура», «Казан» и своё имя. Дважды.

Хан ответил, и я едва расслышал набор звуков. Но в зале в этот момент замолкли все. Он сказал пять или шесть фраз, и на каждой мурзы кланялись до ковра.

Потом он посмотрел на меня.Долго. Потом что-то сказал. Мне.

Я покачал головой.

— Не понимаю, — сказал я по-русски. — Не знаю языка.

Он не удивился. Хлопнул в ладоши, один раз, негромко.

Из-за полога справа вышла женщина.

В этом зале, где на сорок с лишним человек не было ни одной бабы, она смотрелась как ошибка. Ей было лет тридцать. Лицо открыто, только на волосах тонкий шёлковый платок. Чёрные брови, светлая кожа с оливковым отливом, маленький рот, тёмные глаза, которые она держала в пол. На запястьях серебряные браслеты, штук по пять, и они звенели при каждом шаге. Она подошла, встала между мной и возвышением, чуть сбоку, и низко поклонилась хану, что платок коснулся ковра.

— Хан велит спросить твоё имя, — сказала она по-русски с легким акцентом.

— Боярин Дмитрий, — усмехнувшись ответил я. — Строганов. — Будто хан этого не знал.

Тем временем женщина перевела, и хан кивнул. После чего спросил что-то у Тимербека. Я же воспользовался возможностью и спросил у женщины.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она замялась, покосилась на хана.

— Нурбану, — сказала она тихо.

Я не сдержался.

— Здесь так не зовут.

Она глянула на хана ещё раз. Но он внимательно слушал Тимербека и, казалось, не слушает нас.

— Я из гарема повелителя. Родом из Османской земли.

Вдруг хан что-то прикрикнул. Нурбану вздрогнула, вжала голову в плечи и залепетала по-татарски, часто кланяясь. По голосу это было похоже на «простите, повелитель, виновата, повелитель». Хан махнул рукой, и она распрямилась.

— Сейчас я скажу тебе, кто перед тобой, — сказала она уже другим голосом. — Сеид-Махмуд-хан, сын Махмуд-хана, внук Кичи-Мухаммед-хана, из рода Джучи, повелитель Хаджи-Тархана и Итиля. Отныне ты его пленник. Мурзы Тимербек и Айдар отдали тебя ему в дар. Что с тобой делать, повелитель решит позже.

Она перевела дух. И добавила шёпотом, едва шевеля губами:

— Поклонись. Или ты его разгневаешь.

Я немного подумал.

Можно было выпрямить спину и показать залу, что русский боярин перед ханом не гнётся. И скорее всего это стоило бы мне головы.

Я упёрся связанными руками в ковёр и поклонился. Бедро при этом отозвалось так, что поклон вышел долгим, и со стороны это, наверное, смотрелось почтительно.

Когда я поднял голову, хан улыбался. Чуть-чуть, одним углом рта. Ему понравилось.

— «Ну и ладно, — подумал я. — Пусть радуется».

В этот момент из-за того же полога, откуда вышла Нурбану, вышел старик в белой чалме. На поясе у него висела связка ключей, и при каждом шаге она звенела. Следом шёл молодой с доской и с пером, он сел на ковёр у ног старика и приготовился писать.

— Казначей? — спросил я у Нурбану вполголоса.

Она кивнула, не поворачивая головы.

— Хазинадар. Ключи от казны у него, — очень тихо ответила она.

Хан заговорил. Нурбану переводила мне, а казначей в это время делал знаки слугам, и те выносили из-за полога подарки.

— Мурзе Тимербеку, сыну Сулеймана, за верность и за храбрость повелитель жалует саблю.

Сабля была в ножнах, обтянутых зелёной кожей, и в рукоять были вставлены красные и синие камни. Тимербек принял её на обе ладони, поцеловал ножны и прижал ко лбу.