Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 2 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Касим, — сказал Мансур-бек и ещё что-то добавил.

Имя я разобрал, потому что его повторили несколько раз, и каждый раз голову клонили.

— «Царевич, стало быть… сын хана», — догадался я.

Касим слушать речи не стал. Он тронул коня, объехал мурз и остановился шагах в пяти от меня. Смотрел молча. Так смотрят на коня, которого думают купить, только с большим презрением. Потом ткнул в меня пальцем и что-то спросил у Тимербека.

Тимербек пожал плечами и показал на мою ногу. Провёл ладонью по своему бедру, там, где у меня была рана. Мол, раненый, хромой, оттого и в седле.

Касима это не устроило. Он сказал что-то и двое из его нукеров спрыгнули с коней.

Меня сдёрнули с кобылы за пояс, и я вылетел из седла боком, левой ногой вперёд. Успел подставить правую и упасть на колено, но в бедре всё равно рвануло так, что перед глазами потемнело. Одно радовало, я не попал в навоз, который лежал метре от меня.

Меня подняли. Верёвку с рук сняли и тут же намотали новую, туже прежней, а её свободный конец, шагов в пять длиной, Касим взял сам и, не глядя, кинул Тимербеку.

Вот тогда до меня дошло, что будет дальше. В город я пойду пешком, связанный верёвкой, за конём. Так водят пленных… да что уж говорить, я сам так водил.

— «Ну что, боярин, — с горечью усмехнулся я, — прочувствуй».

Трубачи снова затрубили. Мансур-бек сел на коня. Мурзы сели на своих. Тимербек тронул коня шагом, верёвка натянулась, и я пошёл.

Ворота были глубокие, шагов десять в длину, а за ними открылась улица.

Хотя её таковой можно было назвать с большой натяжкой. Проход шагов в пять шириной между двумя глиняными стенами без окон, а под ногами вместо мостовой сухая утоптанная грязь с рыбьей чешуёй.

Хромал я сильно. Верёвка натягивалась, когда я отставал, и тогда Тимербек дёргал на себя, что доставляло радость сыну хана.

Народ стоял вдоль стен.

Люди выходили из низких дверей и вставали на глиняные крыши. Женщины в длинных халатах закрывали лица до глаз и смотрели поверх ткани. Дети лезли под ноги нукерам. Старики сидели на корточках у стен и махая руками показывали на меня пальцами, при этом о чём-то спорили. Мужики в засаленных халатах бросали работу. В кузне с открытым горном двое молотили заготовку… только они не отвлеклись на представление. Дальше шла лавка с горшками, потом двор, где на низком табурете сидел старик и чинил сеть.

Из боковых проходов выкатывались ослы с камышом.

Дым шёл из низких труб и из открытых очагов во дворах, где на треногах стояли котлы. К дыму мешался запах вяленой рыбы, он тут был во всём — в глине, в халатах, в самом воздухе. У одного двора двое парней тащили на шесте длинного осетра.

Где-то впереди, над крышами, торчал тонкий глиняный минарет с деревянной надстройкой наверху. Пока я на него смотрел, оттуда закричал муэдзин*. Голос тянулся над крышами долго и высоко, и часть людей на улице остановилась, а кто-то опустился на колени прямо у стены. Нукеры ехали дальше, и мы вместе с ними. Минарет я запомнил, как ориентир. Если я правильно помнил, то по нему в любом городе можно найти середину.

(От авторов: Муэдзин (от араб. муаззин — «возвещающий»)— в исламе человек, который призывает верующих к молитве (намазу). Его призыв называется азан).

На углу, у колодца, стоял русский мужик с коромыслом. Босой, в рубахе, которая когда-то была белой, и с русой бородой. Он увидел меня и замер с полными вёдрами.