Книга Восьмое министерство, страница 92 – Константин Набутовский

И чуть ниже:

«Вам добавлено 2 балла за проявленное стремление к участию в жизни города».

Я усмехнулся. Вот она, МИРА во всей своей красоте — безупречно корректная, как женщина, которая всё знает, но никогда не спорит. До сих пор не мог привыкнуть к этой манере: тебя только что записали в статистику «гармоничного участия», а ты всё равно чувствуешь себя не гражданином, а строкой в отчёте.

Трамвай № 2 подошёл почти бесшумно, секунда в секунду. Сам он практически не отличался от тех, что были там, снаружи, и которые я очень хорошо помнил ещё с детства — очень аккуратные, с зализанными скруглёнными контурами, красивыми одиночными пантографами, формой напоминающими лапку кузнечика. Даже сиденья у этого трамвая были такими же пластиковыми, как в тех знаменитых московских производства Чехословакии ещё до распада СССР. Впрочем, и сама ЧССР — Чехословацкая Социалистическая Республика после этого почти сразу мирно разделилась на Чехию и Словакию.

А вот водителя в трамвае не было. Даже места не предусмотрено. Интересно, если сейчас трамвай вдруг решит свернуть не туда, наплевав на рельсы, это тоже запишут как «оптимизацию маршрута», а не как сбой?

Я сел у окна. За стеклом медленно проплывали почти одинаковые фасады зданий города. И люди, с почти одинаковым выражением на лицах, почти одинаково одетые. Казалось, что весь город — отражение одного и того же человека, размноженного на тысячи копий. Страшнее всего было то, что здесь считали это преимуществом. Когда все «почти одинаковые», то никто не выделяется — а значит, не мешает равновесию. Тут вообще всё «почти одинаковое». Всё — «почти».

Я смотрел на эти лица и думал: все они уже прошли свой тест совести, свой рубеж — и теперь просто живут в согласии с тем, что им сказали.

Но я — ещё нет.

Я всё ещё слышу в этом ровном гуле эхо — далёкое, человеческое, будто кто-то из тех, кто создавал этот мир, шепчет из глубины: «Помни нас». Может, это и была главная ошибка Основателей — они построили город так, чтобы он помнил только их. А вот тех, кто живёт в нём сейчас, память системы вообще не интересовала — им достаточно, что люди ведут себя «как надо».

Трамвай остановился и на табло вспыхнула оранжевая надпись: «Квартал Молодёжный». Знакомый женский голос произнёс:

«Пункт пересадки. Пересечение с троллейбусной линией. Гармоничного дня».

Я вышел.

Воздух был слегка по-утреннему прохладный и чистый — слишком чистый, как всегда тут, под куполом. Запахи — чётко различимые: металл, стекло, асфальт и слабый аромат чего-то вроде синтетического жасмина. Как туалетная вода.

Люди вокруг двигались как обычно: каждый — в своём направлении, но все — будто в одном ритме. Я шёл, чувствуя, как невидимое поле города выравнивает не только движения, но и дыхание с мыслями. Я представил, что, если остановлюсь — меня просто обойдут, как поток омывает камень в реке. Без раздражения, без удивления, без вопроса «что случилось» или «с вами всё в порядке».

В обычном городе кто-нибудь хотя бы поинтересовался: «Мужик, ты чего встал посреди дороги?»

Здесь же максимум, что тебе светит — корректное уведомление МИРЫ о временном отклонении от маршрута с советом «принять меры к восстановлению ритма движения».

Троллейбус, тоже точно такой же, какие были во времена моего детства, подошёл бесшумно: