Книга Крот Курской дуги, страница 73 – Денис Громов

Потом они присели у самого края прохода и начали работать.

Мы лежали и слушали, как в двадцати метрах чужие сапёры делают ровно ту же работу, которую я делал накануне.

Один вдруг сказал что-то и коротко засмеялся. Другой ответил. Оба фыркнули и тут же зашикали друг на друга.

И я поймал себя на совершенно неуместной мысли.

Что они тоже устали. Что они тоже третью неделю не спят, что им тоже спустили норму и срок, и что над ними тоже кто-то стоит с часами и говорит «быстрее». И что тот, который сейчас пошутил, — он пошутил ровно про то же, про что пошутил бы Витюха.

Потом я вспомнил, для чего они делают эти проходы, и мысль прошла.

Дёмин тронул меня за локоть.

Показал два пальца — себе и мне, — потом ткнул в сторону немцев и провёл ладонью, будто отрезая.

Я мотнул головой. Показал вправо, откуда они пришли, и изобразил пальцами идущего человека.

Он понял сразу и кивнул.

Взяли одного минут через сорок, когда тот пошёл за чем-то своим. Один.

Как это делается, я описывать не берусь, потому что не понял. Всё заняло меньше трёх секунд и произвело шума меньше, чем производит кошка, спрыгнувшая с забора.

Через минуту он лежал рядом со мной в бурьяне — связанный, с кляпом, — и часто-часто дышал носом.

— Уходим, — велел Дёмин.

И тут я сделал то, за что он меня потом две недели поминал.

— Стой, Дёмин. Не туда.

Разведчики уже разворачивались к нашей стороне — по проходу. По чужому, широкому, гарантированно чистому проходу, который немцы сами для себя сделали.

По самому логичному пути на свете.

— Ковалёв, — Дёмин придвинулся вплотную. — Тут восемь метров чистого. Восемь, понимаешь? Мы по нему за минуту выйдем, а по-твоему будем час ползти.

— Дёмин.

— Ну что?

— Ты уверен, что чистого?

Он замер.

Я подполз к краю прохода и очень медленно повёл ладонью над грунтом — сантиметрах в двух, не касаясь.

На четвёртом метре пальцы нашли струну.

Тонкую, туго натянутую, идущую поперёк прохода на высоте ладони.

Я нашёл её потому, что искал.

А искал потому, что месяц назад на кирпичном своде в сгоревшем хуторе кто-то вывел углём аккуратные готические буквы про второго, который поверит первому.

Мы обошли.

Обошли по-моему: не по восьмиметровому проходу, а вплотную к его левой кромке, там, где мины стояли и остались стоять. Я вёл щупом каждый сантиметр, и мы потеряли лишний час.

Дёмин за этот час не сказал ни слова.

Уже за нашим бруствером, в траншее, когда пленного увели, он взял меня за грудки и притянул к себе.

— Ты как узнал?

— Догадался.

— Не врать, — он не повысил голоса, но что-то в нём переменилось.

Я посмотрел ему в глаза.

— У них есть человек, Дёмин. Который ставит не на дурака. Который ставит на умного.

Он разжал руки.

— Ох ты, — выговорил он и тяжело вздохнул.

Потом сел на дно траншеи и минуты две молчал.

— Ковалёв.

— Ну?

— А ты, стало быть, у нас за умного?

— Выходит, так.

— Тогда ты, брат, гляди в оба, — обронил Дёмин. — Потому что дураков он не считает, а умных считает поимённо.

* * *

Пленного допрашивали в шесть утра.

Позвали и меня — по требованию Крутова, — и я сидел в углу избы на табурете и молчал, как было велено.

Немцу было лет сорок.

Обер-гефрайтер, сапёрный батальон шестой пехотной дивизии. Небольшой, лысоватый, с покрасневшими от бессонницы глазами и очень усталым бухгалтерским лицом. Руки у него были связаны в кистях, и он их держал на коленях, ровно, как школьник.