Книга Панцирная пехота, страница 74 – Денис Громов

Я перечитал дважды.

— Товарищ подполковник, а бригада?

— Бригада останется без вас на два месяца, - обронил он. - Переживёт.

— У меня три учебных поля.

— У вас три инструктора, которых вы сами подготовили, - не принял он возражения. - Ежели поля без вас развалятся за два месяца, значит, вы их плохо строили.

Он сложил руки на столе.

— Ковалёв, я вам объясню, почему это важно, а вы послушайте.

— Слушаю, - кивнул я.

— Мы за декабрь по фронту освободили около четырёхсот населённых пунктов, - начал он. - В них, по неполным данным, погибло от мин двести с лишним человек. Из них военных - сорок один.

Он сделал небольшую паузу.

— Остальные - это бабы, старики и дети.

Я сидел и глядел на лежащее передо мной предписание.

— И это только то, что нам доложили, - договорил Астахов. - А доложили далеко не всё, потому что в деревне, где нет сельсовета, докладывать некому.

Он поднялся.

— Так вот. Указаний по разминированию населённых пунктов не существует. Есть по полям, есть по дорогам, есть по объектам. По деревням нету ничего.

— И их надо написать.

— Их надо написать, - подтвердил он. - И написать так, чтоб их понял не сапёр.

Я поднял голову.

— А кто тогда?

— Председатель сельсовета, - ответил Астахов. - Учительница. Бригадир. Тот, кто первым войдёт в деревню и кому надо будет сказать бабам: в погреб не лазать, к колодцу не подходить, ждать сапёров.

Он подошёл к окну.

— Потому что сапёров на четыреста деревень у меня нет и не будет.

* * *

Я выехал обратно на следующее утро - собирать вещи и сдавать дела.

И в тот же день, четвёртого января, на попутке до бригады, я в первый раз попробовал сформулировать то, ради чего меня вызывали.

Не для сапёров.

Для тех, кто придёт первым.

Я достал тетрадь и стал писать прямо в кузове, коченеющими пальцами, и первое, что вывел, было заглавие:

«Что нельзя трогать в деревне, из которой ушёл немец».

И первым пунктом - не про мины.

«1. Не радуйтесь тому, что деревня цела.

Сожжённую деревню минируют редко: в неё некому возвращаться.

Целую минируют почти всегда».

Я перечитал этот пункт и понял, что написал самую страшную фразу за обе свои жизни.

И оставил её как есть.

На обратном пути полуторка сломалась под Комаричами, и я четыре часа просидел в чужой избе, куда меня пустили погреться.

Изба была полная: две бабы, старуха и пятеро детей, из которых старшему было лет двенадцать.

Меня посадили к печке и дали кипятку.

И через полчаса старшая - женщина лет тридцати пяти, худая, с обмороженными руками - спросила то, о чём я потом думал всю дорогу.

— Сынок, а ты сапёр?

— Сапёр, мать.

— А вот скажи ты мне, - она села напротив. - У нас за околицей поле. Немцы там что-то делали в ноябре, копали.

— Далеко это поле? - уточнил я.

— С полверсты. Мы туда не ходим, боимся.

— И правильно, что не ходите, - одобрил я.

— Дык нам сеять надо, - обронила она.

Я поднял голову.

— Когда сеять-то надо?

— В апреле, - она поглядела на меня как на несмышлёного. - Нам сеять надо, сынок. У нас зерно есть, нам в декабре из района привезли, четыре мешка. А поля нету.

Она помолчала.

— Мы ждём, ждём. А как ждать-то? Ежели не посеем - весь год пропал.

Старуха с печки подала голос:

— Мы уж думали сами сходить. Прощупать.

— Чем прощупать? - не понял я.

— Дык вилами, - обронила она. - Осторожненько.