Книга Панцирная пехота, страница 49 – Денис Громов

Это было первое.

Человек, который чувствует, что едет, инстинктивно садится - переносит вес на пятки и на зад, чтоб ниже. А на глине это худшее, что можно сделать: пятка режет размякший слой и уходит.

Внизу перестали ёрзать.

— Ткаченко! Бей кол выше! Где сухо!

Это было второе.

Он полез на два метра выше, туда, где склон прикрывал нависающий козырёк и куда дождь не доставал, и вбил там свой кол, и вбил хорошо.

— Есть, вбил!

— Перецепляй верёвку! По одному!

Это было третье.

Они перецепились за минуту сорок, все восемнадцать, ни разу не столкнувшись, и я в тот момент понял, ради чего мы двое суток таскали глину на плащ-палатках.

Не ради того, чтобы научиться лазать.

Ради того, чтобы, когда поедет, никто не сел.

К половине первого мы вышли на пятый уступ.

Тридцать метров. Оставалось восемь.

И тут нас увидели.

Сперва наверху, над самым гребнем, показалась голова - на секунду, не больше. Потом исчезла.

— Видели его? - прошипел Ткаченко.

— Видел. И он нас тоже.

Я поглядел вверх, на оставшиеся восемь метров.

Восемь метров - это минуты четыре при такой глине. А им, чтоб перебросить сюда пулемёт из ложбины, нужно минут пять.

— Ткаченко, слушай.

— Слушаю вас.

— Скажи вниз: пусть трое остаются на пятом и держат верёвку. Остальные наверх, за мной, в темпе. Не по одному, а сразу все.

— Дык мы ж друг на друга поедем!

— Поедем. Зато дойдём.

Мы прошли эти восемь метров за три минуты сорок.

Дважды на меня съезжали сзади. Один раз я съехал сам и повис на верёвке, и меня втащили за шиворот.

За полтора метра до верха я упёрся в проволоку.

Один ряд, на низких кольях, натянутый по самому краю обрыва.

Она была старая и ржавая, и это было хорошо, потому что старая ржавая проволока режется ножницами, а ножницы у меня были.

Я разрезал её в трёх местах, и мы вылезли.

Я вылез первым и первое, что увидел, была немецкая траншея в четырёх метрах.

Пустая.

Она была пустая по всей длине, насколько её было видно, - и лежали в ней две пустые пулемётные ленты, окурки и брошенная каска.

Они ушли отсюда.

Они держали ложбину, вот в чём было дело. Они полгода готовили ложбину, они шесть часов расстреливали в ней людей Севрюка, и они держали там всё, что у них было на этом участке.

А сюда, на средний ярус, они посадили одного наблюдателя.

Того самого, чья голова показалась над гребнем.

Он оказался мальчишкой лет девятнадцати и он один сидел в двухстах метрах траншеи.

Он не стрелял.

Он мог - у него была винтовка, и он мог с двухсот метров положить нас всех по очереди, покамест мы висели на верёвке.

Он этого не сделал.

Его взяли живым, и он сидел на дне траншеи, и его трясло, и он всё время повторял одно и то же слово, которого никто из нас не понимал.

Потом пришёл человек, знавший немецкий, и перевёл.

Он повторял: «Один. Я один».

Наблюдателя привели ко мне через десять минут.

Его вели двое, и вели неловко: он не сопротивлялся, но и не шёл - переставлял ноги, куда толкали, и всё время оглядывался на свою траншею, будто там осталось что-то важное.

Ткаченко подтолкнул его в спину, и он сел на дно.

— Товарищ старший сержант, чего с ним делать? - не понял он.

Я поглядел на пленного.

Ему было лет девятнадцать. Худой, с длинной шеей, в шинели не по росту, с обгрызенными ногтями - я это заметил, потому что он всё время держал руки перед собой.