Книга Панцирная пехота, страница 46 – Денис Громов

Я поглядел вверх.

— Она им не мешала. Она им была нужна.

Севрюк здоровой рукой потёр лицо.

— Двадцать два человека, - уронил он. - Я туда положил двадцать два человека за шесть часов.

— Товарищ капитан...

— Не надо, Ковалёв. Не утешай, - он выпрямился у стенки. - Ты мне лучше скажи, что делать. У меня приказ подняться, у меня половина людей и у меня наверху немец, который к обеду начнёт нас сбрасывать.

Я поглядел на глиняную стену - на сорок метров мокрой рыжей глины с песчаными прослойками, по которой без верёвки не пройти.

Ту самую, которую мы двое суток таскали на плащ-палатках.

— Лезть там, где нельзя, - отозвался я.

Севрюк уставился на меня.

— По склону? В сорок пять градусов, по глине, под огнём?

— Так точно.

— Ковалёв, это невозможно.

— Возможно, товарищ капитан, - возразил я. Мы это трое суток отрабатывали.

Он молчал.

— Кто «мы»?

— Второй взвод третьей роты. И четвёртая рота первого батальона, двенадцать человек. И ещё девяносто два человека из тех, кто ходил на наш обрыв в свободное время.

Севрюк долго на меня смотрел.

— Какой обрыв?

— Мы его в лесу построили, - пояснил я. - Из глины. Четыре с половиной метра.

— Четыре с половиной, - повторил он. - А тут сорок.

— Тут сорок, - согласился я. - Но глина та же самая.

Севрюк дал мне два часа и восемнадцать человек.

Два часа - потому что больше у него не было: по всем расчётам немцы должны были начать сбрасывать нас в реку к полудню, и он это знал, и я это знал, и мы оба про это не говорили.

Восемнадцать человек - потому что больше в батальоне на ходу не оказалось.

Из них девять были из моего бывшего взвода, шестеро - из первой роты, и трое пришли сами, из хозяйственной команды, которых никто не звал и которых Севрюк не стал прогонять.

Я собрал их под обрывом, в мёртвой зоне, где не доставали сверху.

— Слушать сюда, - начал я. - Задача: подняться на средний ярус. Не по ложбине.

— А где ж тогда? - не понял кто-то из первой роты.

Я показал ладонью на глиняную стену за спиной.

Люди поглядели.

И минуты полторы молчали.

— Товарищ старший сержант, - выговорил наконец тот же голос. - Дык там сорок метров.

— Тридцать восемь, - поправил я.

— Дык всё одно. И глина там.

— Глина, верно.

— И под огнём.

— Под огнём не будет, - возразил я. - В этом всё и дело.

Они уставились на меня.

— Соображайте сами, - велел я. - Ложбинка простреливается. Она у них пристреляна, там пулемёт стоит и ждёт, и он ждёт уже полгода. А склон не простреливается.

— А почему не простреливается?

— Потому что с гребня склон под собой не виден. Обрыв в сорок пять градусов - это мёртвая зона на всю высоту. Чтоб по вам стрелять, немцу надо высунуться из траншеи по пояс и глядеть вниз.

Ткаченко приподнялся.

— А он высунется.

— Высунется, - не стал спорить я. - Один раз. И его после этого снимут, потому что мы снизу его увидим раньше.

Я оглядел их.

— Вопрос не в том, будут ли по нам стрелять. Вопрос в том, дойдём ли мы по глине.

— А дойдём? - усомнился Гладышев.

— Не знаю.

Я это сказал честно и, кажется, правильно, потому что после этого они перестали переглядываться.

Готовились сорок минут, и эти сорок минут были, пожалуй, самой странной работой в моей жизни.

Потому что мы готовились к тому, чего никто до нас не делал.

Я в первой жизни лазал по скалам - не всерьёз, а как лазают в отпуске, с инструктором и в кроссовках. И даже того немногого, что оттуда осталось, хватало, чтоб понимать: то, что мы собираемся сделать, в мирное время назвали бы преступной глупостью.