Книга Панцирная пехота, страница 31 – Денис Громов

— Это как с умом?

— А так, что шпалу можно пополам, а можно на треть, - он показал руками. - Ежели на треть - её ещё поправить можно, обрезать да поставить. А ежели ровно посередине - она уже никуда, только на дрова. И они, паразиты, все ровно посередине бьют. Все двести вёрст.

Он поглядел на меня.

— Это ж кто-то сидел и думал, - подытожил он. - Кто-то сидел, считал и решил: бить посередине. Чтоб мы новые везли.

Я стоял и смотрел на переломанные шпалы.

И думал о том, что человек, который засыпал колодец в Малых Двориках, и человек, который велел бить шпалу посередине, - это, вообще говоря, один и тот же человек.

Не в смысле фамилии.

В смысле устройства головы.

Днепр я услышал раньше, чем увидел.

Мы стояли в лесу в четырёх километрах от воды, и всю первую ночь оттуда шёл звук - ровный, глухой, идущий отовсюду сразу. Не отдельные разрывы, а фон. Будто впереди работал большой завод, и делал это круглосуточно и никогда не останавливался.

Я лежал под машиной, на плащ-палатке, и слушал этот фон часа два, покамест не заснул.

Потому что это была река.

Точнее, это было то, что делалось на реке и над ней.

Увидел я его двадцать восьмого сентября, на рекогносцировке.

Гурьянов взял с собой пятерых: двух ротных, Луконина, Ткаченко и меня. Меня - я до сих пор не знаю почему, ибо формально мне там делать было нечего.

Шли пешком, лесом, потом кустарником, потом ползли.

Последние двести метров ползли по-настоящему, в полный прижим, потому что левый берег тут был голый как ладонь и просматривался с той стороны насквозь.

Вышли на обрыв и легли.

И я увидел.

Я вырос на реке - в той жизни. Не на такой, конечно, но я знал, что такое река шириной в полкилометра. Я через такие переправлялся на пароме и один раз переплывал на спор, и мне тогда было девятнадцать, и я думал, что это подвиг.

Тут было другое.

Дело было не в ширине, хотя ширины хватало: по прикидке метров семьсот, а с разливом и старицей и того больше.

Дело было в берегах.

Наш берег - левый - лежал ровный, низкий, песчаный, голый. Кусты редкие, до воды двести метров чистого песка, и по этому песку в бинокль было видно всё до последней консервной банки.

Их берег - правый - стоял.

Он поднимался прямо из воды глинистой стеной, метров на сорок, и был весь изрезан оврагами, и по всей его высоте я, приглядевшись, начал различать линии.

Не траншеи даже. Просто линии, чуть темнее глины, идущие горизонтально.

Я смотрел в бинокль минуты три, и через три минуты у меня стало нехорошо в животе.

— Ну как оно тебе? - окликнул Гурьянов рядом.

— Пусто, товарищ майор, - доложил я.

— Что «пусто»?

— Там ничего не видно, - пояснил я. Ни одного человека, ни одного ствола, ни одной точки.

— И что это значит?

Я опустил бинокль.

— И это самое поганое, - подытожил я.

Гурьянов повернул голову.

— Поясни, чего ты там углядел.

Я показал.

— Товарищ майор, поглядите на срез. Вот тут, тут и вот тут. Видите, глина другого цвета? Полосами, горизонтально.

— Вижу полосы.

— Это отвал. Они грунт из траншей выбрасывали не наружу, а за бруствер, внутрь, и часть шла по склону вниз. Полосы старые, поросли травой - значит, копали не вчера и не в августе.

— Что дальше?

— А теперь посчитайте, сколько таких полос.

Гурьянов долго смотрел.

— Много их, - уронил он.