Книга Панцирная пехота, страница 111 – Денис Громов

Тут не минировали.

Тут просто прошли и ушли, потому что деревня была в стороне от дорог и никому не понадобилась.

Я стоял на краю улицы и разглядывал дома, и меня трясло.

За два года в этой второй жизни я лазал по минным полям, форсировал Днепр, лез по глине на сорок метров - и ни разу мне не было так страшно.

Меня узнали за сто шагов.

Не мать - соседи.

Из ближнего двора вышла старуха, поглядела и вдруг закричала на всю улицу:

— Марья! - закричала она на всю улицу. - Мар-рья, гляди, кто идёт!

И побежала.

Через минуту на улице стояло человек десять, и все глядели на меня, и я шёл сквозь них и не знал, куда девать руки.

— Петька!

— Петька Ковалёв вернулся!

— Живой, гляди-ка!

Меня трогали, хватали за рукава, кто-то плакал.

А я шёл и понимал, что все эти люди помнят мальчишку, которого призвали в сорок втором, и что ни один из них ничего не заподозрит, потому что за три года человек меняется, а с войны и подавно.

Мать я увидел на крыльце.

Она вышла сама - в платке, в кофте поверх ночной рубахи, держась за косяк, - и стояла, и я шёл к ней последние двадцать шагов очень медленно.

Ей было сорок четыре года, и выглядела она на шестьдесят.

Я остановился в трёх шагах.

И вот тут случилось то, чего я не предусмотрел ни в одном из десятков продуманных вариантов.

Она поглядела на меня.

Долго - секунды три или четыре.

А потом сказала совершенно спокойно:

— Ну здравствуй, сынок, - выговорила она.

И протянула руки.

Про эту неделю мне писать труднее всего.

Я жил в чужом доме, среди чужих вещей, и меня называли Петей, и я откликался.

Мать лежала.

Она вставала на час-полтора в день и большую часть времени спала, а когда не спала - сидела на кровати и глядела на меня.

Она почти не задавала вопросов.

Про войну спросила один раз - было ли страшно, - и я ответил, что было.

Больше не спрашивала.

Нюра оказалась не такой, как на фотографии.

На карточке, которую я два года носил в кармане, ей было пятнадцать: девочка в белой кофте с бантами, снятая с натужной серьёзностью.

А в жизни это была семнадцатилетняя женщина, работавшая счетоводом, ведавшая всеми делами дома и державшая на себе больную мать.

Она мне на второй день сказала главное.

— Петя, а ты насовсем приехал?

— Нет, Нюра. На десять суток.

Она кивнула, будто ждала этого.

— А потом куда поедешь?

— В Осоавиахим, инструктором.

— Это где такое?

— Пока не знаю. Куда пошлют.

Она помолчала.

— А домой не вернёшься?

Я поглядел на неё.

И сказал правду - единственную, которую мог сказать.

— Не знаю, Нюра. Не сейчас.

Она не обиделась.

Она была из тех людей, которые в семнадцать лет уже всё понимают про жизнь, и понимают без обиды.

— Ладно, - уступила она. - Ты только пиши.

На четвёртый день мать заговорила сама.

Я сидел у её кровати вечером, при керосиновой лампе, и она вдруг открыла глаза.

— Петя, ты тут?

— Тут я, мама, рядом.

— Ты сядь поближе.

Я придвинулся.

Она поглядела на меня - долго, тем самым взглядом, которого я боялся всю дорогу.

— Ты, сынок, чего не спишь по ночам? - спросила она.

Я не сразу нашёлся.

— Отвык я, мама.

— Ага, - помолчала она. - Отвык, значит.

Она поправила платок здоровой рукой.

— Петя, я тебе одну вещь скажу, а ты не перебивай.

— Слушаю, мама.

— Ты уехал мальчишкой, - обронила она. - Тебе восемнадцать было, ты и бриться-то толком не умел.